Вечер в пристройке

Огонь в печи понемногу разгорался, и Аннуир почувствовала, как закоченевшие по дороге руки начинают отходить. Конечно, бегать зимой в тонких кожаных перчатках было не лучшей идеей, но Лидочкины варежки затерялись где-то ещё по пути из Ленинграда, и Аннуир отдала ей свои. Лидочке нужнее, а она сама в юности и не такие морозы переживала, и ничего. Надо было бы купить новые рукавицы, конечно, но лишних денег всё пока не находилось. Аннуир частенько себя ругала за то, что отвыкла от настоящей осмотрительности – пожила хорошо пятнадцать лет, как вернулся Сеня с Гражданской, вот и избаловалась, привыкла, что так будет всегда... Сеня, любимый Сеня... Сердце больно сжалось, и Аннуир крепко зажмурилась якобы от яркого огня, чтобы сидевшая рядом Лидочка не увидела её слёз. Вот уже год, девять месяцев и восемнадцать дней, как их с Сеней разлучили, и с тех пор о нём ни слуху ни духу. Аннуир пыталась что-нибудь выяснить – узнать хотя бы, жив ли он! – но перестала, услышав: – У вас, товарищ Ордина, трое сыновей семейных и дочка на иждивении. Вы бы поменьше суетились. После этого она боялась лишний раз и заговорить о Сене, даже с Лидочкой. То, что Павлика, Яшу и Петю (как хорошо, что они все давно жили отдельно!) не зацепил арест Сени, а она и Лидочка отделались высылкой, уже было сказочным везением, и она это отлично понимала. Раздался стук в дверь – слабый, лёгкий, ничего общего с тем чеканным грохотом, который в феврале прошлого года возвестил о предстоящем аресте, поэтому Аннуир спокойно подошла к двери, а, открыв, расплылась в улыбке: – Здравствуйте! Как же вы в такую погоду приехали-то! Старая якутка, стоявшая за порогом, усмехнулась: – Погоду, погоду... Это вы, современные, неженки. Мой папа, бывало, в такие морозы на медведя ходил – Лена насквозь промерзала! – Здрасьте, Марфа Григорьевна, – обрадовалась и Лидочка. – Проходите, мы как раз печку растопили. – Это хорошо, печка – это правильно... Я вам тут рыбы принесла и оленины, – Марфа Григорьевна шлёпнула на пол огромную котомку, от которой тут же поплыл аромат копчёного мяса. Аннуир сглотнула слюну – в последние недели они жили впроголодь, с деньгами было совсем туго. – Ну что вы, Марфа Григорьна, зачем так утруждать себя, – даже нахмурилась Лидочка. У неё гордости было на троих – подачки она терпеть не могла. – Чего сразу – утруждать-то, а? Я что, хилая-больная? Ушёл муж на промысел – всё, и дом сама чинишь, и оленей сама пасёшь, и рыбу ловишь, а иначе как? Марфа Григорьевна Горохова уже лет пятнадцать жила у одного из сыновей в Якутске, в пятиэтажном доме – сын её и привозил, когда она хотела навестить Аннуир. Но, если физическое здоровье у неё была отменным, то с памятью всё было гораздо хуже. Например, она была свято уверена, что и Сеня, и давно покойный Никита ушли вместе на промысел и скоро вернутся, и поэтому она и Аннуир с Лидочкой обязаны помогать друг другу. Аннуир было ужасно стыдно, тем более что с её стороны помогать было особо нечем, но, по крайней мере, она иногда лечила кашель и больные животы у многочисленных внуков Марфы Григорьевны. Старушка села у печи и с удовольствием протянула руки к огню. – Ишь, сморщились как на ветру, – недовольно сказала она. Похоже, она опять забыла, что ей пошёл девятый десяток. – Анечка, а ты что такая понурая? Устала? – Да, Марфа Григорьевна, тяжёлый день на работе был. – Работа? Да какая работа? Домик-то у вас махонький, тут и делать нечего... Хоть пару оленей бы завели! Дочка вон на выданье давно, а приданого никакого! – Заведём, если сможем, обязательно, – заверила её Аннуир и строго глянула на поджавшую губы Лидочку. Понятное дело, дочка раньше не имела особо дела с теряющими память стариками – среди соседей по коммуналке таких не было, а родители Сени умерли почти в ясном уме, да и застала их она совсем крошкой, – поэтому и принимала всё, что говорила Марфа Григорьевна, за чистую монету. – А от мужиков наших весточек не было ещё? – к счастью, Марфа Григорьевна не заметила обиды Лидочки. – Не было, – прошептала Аннуир. Сеня, Сеня, где же ты... – Да ты прямо посерела вся! Не изводись, милая, вредно так убиваться. Куда они денутся-то? А что задержались – так это из-за погоды, вон морозы какие. Не бойся, твой-то Сенька не загуляет! Повисло неловкое молчание. Даже ради поддержания беседы ни Аннуир, ни Лидочка не могли притворяться, будто Сеня просто уехал за какой-нибудь пушниной. – Эх, современные вы, всё у вас не так теперь... – вздохнула Марфа Григорьевна. – Ты-то, Лидушка, не замужем ещё? – Нет, Марфа Григорьна, – вежливо (после нового сурового взгляда от Аннуир) ответила девушка. – Я ещё только в институт поступила. – Ин-ти-туты, ин-ти-туты... Мои ребятки тоже всё о них говорят. Зачем они нужны-то? Жили мы безо всяких интитутов. Смотри, Лидушка, так одна и прокукуешь всю жизнь. Будешь в моём возрасте сидеть бобылкой – ни сынков, ни дочерей... Вот у нас-то всё не так было, – Марфа Григорьевна мечтательно улыбнулась. – Папа с мамой меня сговорили, как раз тоже пятнадцать годков мне было – и всё, повезли в Казачье под венец, в самую-то вьюгу, как раз перед мясоедом нас с Никитой венчали... Аннуир сочувственно поглядела на вновь ушедшую в воспоминания старушку. Неужели та напрочь забыла, что ничего хорошего из такой свадьбы по сговору у неё не вышло? Да нет, это-то она, кажется, помнит, просто не признаётся. Кому захочется говорить дурно о родителях? К тому же, судя по всему, Марфа Григорьевна была не единственной, кто считал: главное, чтобы дети хорошими были, а с мужем – это уж как повезёт. Впрочем, Аннуир, хорошо знавшая Никиту, была далека от того, чтобы осуждать и его. Это в гостях Марфа Григорьевна вела себя спокойно и относительно вежливо, а в собственном доме кричала так, что бывало слышно на несколько улиц вокруг. В Казачьем Аннуир в юности прожила недолго, но успела в полной мере понять, почему Никита, которого точно так же отправили под венец отец с матерью, не хотел возвращаться к жене. С улицы послышались шум и какие-то голоса. Аннуир напряглась – что-то слишком уж близко к дому они звучали. Однако, вслушавшись, она замерла теперь уже в изумлении и недоверии, но не успела ничего сказать, как распахнулась дверь. – Ну, Анна Эртаковна, – воскликнул Василий, сын Марфы Григорьевны, – принимайте дорогого гостя! Он отступил в сторону, пропуская своего спутника – и Аннуир, вскрикнув от счастья, бросилась навстречу отощавшему, обросшему лохматой бородой, но живому и невредимому Сене. – Папа! – ахнула Лидочка, кинувшись следом. – Родные мои... – бессвязно шептал Сеня, сжимая обеих в объятиях. – Милые мои... Аннуир, Лидонька... Там рассмотрели мою апелляцию, заменили лагерь ссылкой... Доехал вот... К вам... – Мы пока поедем тогда, – краем уха услышала Аннуир голос Василия. – Мамуль, зайдёшь ещё к Анне Эртаковне, обязательно зайдёшь, но попозже... – А Никита? – растерянно твердила старушка, всхлипывая, пока сын уводил её. – Никита разве не приехал? Они вместе с Сеней же ушли... Санникову Землю какую-то искать хотели... Разве он не приехал? Позднее Аннуир станет необычайно стыдно, что она едва слышала причитания Марфы Григорьевны – уважение к старикам было одной из первейших заповедей приличной онкилонки, а уж если рядом с тобой плакал старый человек, кем бы он тебе ни приходился, надо было бросать все дела и немедленно о нём позаботиться. Но сейчас сердце Аннуир захолонуло такое безграничное, невероятное ощущение счастья, какого она давно уже не испытывала. Сеня жив! Сене разрешили вернуться к ним! Пускай у них одна жалкая пристройка на троих, пусть завтра её пальцы снова будут мёрзнуть в осенних перчатках, пускай у них мало еды – ничего, теперь-то она не опустит руки, а вместе они справятся с чем угодно! Вскоре они сидели вместе у печи. Сеня рассказывал о том, как ехал в Якутск – о самом лагере он явно говорить пока не хотел, и настаивать Аннуир, разумеется, не стала. – ...Сказали мне, что ты в больнице работаешь, через неё я и узнал точный адрес. А тут прихожу и вижу незнакомого мужчину – в итоге Василий Никитич меня принял за грабителя, а я – его, – рассмеялся Сеня. – Когда разобрались, конечно, сами повеселились. Да, вот уж не думал я, что Марфа Григорьевна жива ещё... – Да и мы не думали: я случайно на неё наткнулась, когда она в больницу приходила, и то она меня узнала первая. Так с тех пор и дружим. Спасибо ей, несколько раз уже нам помогала; мне стыдно было брать столько подарков, но она каждый раз оскорблялась до глубины души, если я пыталась отказаться. – Характер у неё, что говорить, всегда был сложный, но сердце доброе, – Сеня грустно улыбнулся. – Обязательно вместе её навестим – уже за то, что она вас тут выручала, я перед ней в долгу... Эх, Никита-Никита, почему у них с ней так не ладилось? Аннуир, как раз вставшая, чтобы поправить сбившуюся паклю в стене, крепко обняла его за шею, а Лидочка прижалась к нему сбоку. – Родные мои... – повторил Сеня. – Когда не знаешь, увидишься ли ещё, сразу понимаешь, как надо дорожить друг другом... Вот мы с вами – счастливо же жили, как мало кто другой, а когда меня увозили, я только и думал: сколько недоговоренного осталось, недопонятого, сколько времени тратил зря... Чувствуя, как щиплет от слёз глаза, Аннуир прижалась щекой к его щеке. Сеня описал точно те же ощущения, что мучили все эти месяцы и её саму. Когда месяц за месяцем не приходило даже самого крохотного письма, неизвестность и бессилие терзали сердце медвежьими когтями. (Как оказалось, право переписки у Сени было – но из-за какой-то путаницы в бумагах письма уходили не на тот адрес, по которому жили теперь Аннуир и Лидочка). Пламя в печи горело всё слабее. Пора было собираться спать, но, хотя день завтра ожидался не теплее и не легче сегодняшнего, настроение у всех было уже совершенно другим. – Один раз из ссылки вернулись, вернёмся и другой, – сказал Сеня, когда они уже устроились на лежанке. – Рядом с тобой, моя радость, я, по-моему, ничего на свете не боюсь.