Предательство любви

      Сидя на крыше дома, чувствуя, как полы плаща развивается на ветру, он улыбался, высматривая кого-то там, далеко внизу. Лихорадочно, словно опасаясь упустить свою цель, словно подобная оплошность могла стоить жизни!.. Впрочем, так ли сие далеко от истины?       Безжалостный тяжелый взгляд, забирающийся под кожу и выворачивающий, казалось бы, наизнанку – от него всегда хотелось сбежать, немедленно укрыться. Будто подобное действительно могло помочь, да только в памяти навсегда останется неизгладимый след, заставляющий просыпаться посреди ночи от собственного крика, наполненного ужасом перед этими налившимися кровью глазами палача.               Но полно! Щелчок затвора… тише-тише... бах! И вот новая жертва жатвы упала на холодную землю, взмахнув на прощанье руками, позволяя смерти вновь восторжествовать над жизнью, унося очередную душу в свои бескрайние владенья. Молиться бесполезно – она никогда и никого не отпустит из своих чертогов, упиваясь собственной властью над несчастными душами.              Бесстрастный охотник. Сколько дней и ночей прошло с тех пор, когда он дал клятву верно служить костлявой? Сколько лет пролетело, ожесточив его измученное сердце? Вечности не хватит, чтобы разбить священные оковы, сковавшие их навсегда.       А, впрочем, сам охотник прекрасно помнил тот день. Стоило всего лишь прикрыть глаза, чтобы воспоминания вновь обрели четкость, насытились красками и эмоциями, до сих пор приносящими нестерпимую боль.              Это было так давно, казалось и вовсе в прошлой жизни, когда тот, кем он когда-то был, погиб. От неверной руки того, кого некогда считал другом, того, кому доверял так наивно и глупо. За что? Почему? Вопросы, на которые он знал ответы, хотя и предпочел бы не слышать.       Печальная история тех, чьи братские узы должны быть превыше всего, но о тех, кто сбился с пути и предал оные во имя слепого желания, страсти и зависти. О тех, кто за человеческим обличием прятал настоящего зверя – лукавого и жадного до чужого.              Двое названных друзей-братьев росли в одной стае, единственные, выделявшиеся своей смелостью и силой среди остальных, тех, кого по праву называли гордостью и надеждой племени. Красивые звери, в шерсти которых терялся лунный свет, переливаясь всеми оттенками черного и белого, рисуя невероятные узоры. Прекрасные создания с золотыми глазами, величественные и грациозные, поражающие свой силой и преданностью друг другу.       Они всегда были не разлей вода, всегда вместе, всегда рядом, готовые в любой момент оказать требуемую поддержку. И в бою бок о бок, и в праздник, и в глупых выходках, и минутах скорби и боли. И всем казалось, что ничто и никогда не сможет их разлучить в этой жизни, что столь крепкая дружба выдержит любые трудности и преодолеет все преграды на своем пути.       Увы, ничто не вечно и даже самые крепкие узы могут надломиться, разрушиться по нелепой прихоти.              Однажды тот, чьи волосы темнее вороного крыла, а в глазах затаилась мать-солнце, встретил юношу с золотистыми, словно колосья пшеницы, волосами и голубыми, как ясное небо, глазами. И так уж распорядилась чертовка-Судьба, что он влюбился в него, обольщенный мягкой улыбкой, и ласковым, дружелюбным взгляд, коим одарил, когда тот стоял по пояс в воде. Завороженный против своей воли, он не смел отвести взора, любуясь еще несколько мгновений, пока не осознал простую вещь: он стоял абсолютно нагой пред незнакомцем в воде. А осознав сие, он все же поспешил озвучить просьбу:              – Будь так добр – отвернись, – и то ли сам застеснялся, то ли опасался смутить незнакомца, оказавшегося здесь. Не сразу, но тот отвернулся, одарив теплой улыбкой, пока ветер трепал его золотистые волосы, в прядях которых путались лучи солнца. В глазах смотрящего он казался самым обворожительным существом на земле. Светлый образ ангела – вот, что он видел перед собою.       Раздался плеск воды и вскоре позади юноши остановился волк, неспешно перебирающий одеяния и прячущий свою наготу.       – Позволь узнать твое имя.       – Амаэль. Я только вчера прибыл в эти края.       – Значит, ты пока еще ничего не знаешь здесь? – лукавая улыбка, легкий прищур – он обошел юношу и остановился перед ним, – можешь называть меня Аристидом… и раз ты здесь совсем недавно, то позволь предложить тебе составить компанию в осмотре местности? Я покажу самые красивые места! Вряд ли кто-то другой сможет оное сделать.       – О, благодарю… признаться честно, боюсь, что без сопровождения я и впрямь заблужусь, и не смогу насладиться красотой природы. Как же мне повезло повстречаться с тобой! – не смущаясь чужого чересчур пристального взгляда, с легкой, как солнечный день, улыбкой, от которой внутри что-то всколыхнулось, зашевелилось. Ласковое прикосновение к руке, и Аристида словно ударило молнией – он даже забыл, как надо дышать, когда забирал платье у своего нового знакомца. Потребовалось еще несколько мгновений, чтобы справиться с собой, а потом они отправились на неспешную прогулку, оставляя все заботы позади, слишком увлеченные друг другом.               Пока один волк гулял со своим новым знакомым, чей образ заставил его позабыть обо всем на свете, другой уже вернулся в родной дом. Туда, где его должны были встретить, но где никого не оказалось. Не оказалось того, с кем искал встречи и кого жаждал увидеть. Где же задерживался его друг? Альдо, увы, не знал ответа и не догадывался, что могло задержать Аристида. Тревога птицей        в клетке забилась в груди вместе с сердцем. А ежели что-то случилось? Если беда подкралась к дорогому другу? И все же Альдо усмирял свои страхи, уговорив самого себя еще немного обождать. Друг ведь мог и просто устать, задержавшись ради отдыха где-нибудь в лесной чаще.       Альдо всегда выделялся среди своих собратьев: белоснежные волосы и белесо-белые глаза, в которых не читалось ничего, кроме льда и стужи, сковавших давно его сердце, и которое вновь начинало биться лишь тогда, когда рядом оказывался дорогой друг и названный брат. Нет, он не был слеп, но родился с таким изъяном, как считали другие, но который не беспокоил его ни минуты, пока рядом оставался тот, кто не обращал на подобное внимания и не позволял глумиться другим. Хотя его в юности считали непригодным для жизни в стае, так, лишний рот, обуза, дурное предзнаменование. И потому ему всегда и всем приходилось доказывать, что он ничем не хуже других. Потому однажды даже бросил вызов сыну вожака стаи, с которым они испытали друг друга, проверяя силу, оказавшуюся равной. После они и сдружились.       Луна уже давно красовалась на небосводе, освещая странникам путь, да только Аристид так и не вернулся. Может, Альдо и зря изводил себя, переживал, да только если тревога поселилась в волчьем сердце, то предательское семя разрасталось столь быстро, что уже вскоре отравляло изнутри, мучая, терзая, лишая покоя, сводя с ума. Ему бы сорваться, завыть на луну, в отчаянье срывая голос, но от страха за ближнего сковало глотку, не позволяя проронить ни звука.       Друг не пришел и на следующий день, и через день… где же пропадал дорогой Аристид? Сей вопрос терзал его душу, не давая покоя.              На пятый день лучший друг отправился на поиски, не выдержав более, представляя все самое худшее. Конечно, наверное, стоило предположить иное, да только как унять глупое сердце, которое столь встревожено трепыхалось в груди, не давая покоя, не позволяя сидеть и дальше сложа руки? И волнение только сильнее охватило его, когда он перешел на бег, услышав тихий и жалобный вой вблизи деревни треклятых людей.       Знаете, что испытываешь, когда видишь того, кто дороже всего и всех на свете, лежащим в собственной крови и едва-едва дышащим? Казалось, что дыхание перехватило от ужаса увиденного.       Аристид не сразу понял, что кто-то подошел, столь плачевным оказалось его состояние, которое не давало и шанса осознавать происходящее вокруг, делая из несчастного легкую добычу для любого, кто пожелал бы добить. Да и ошейник с цепью на нем оказались не такими уж простыми, лишая свободы и всяких сил, делая того уязвимее парящей в воздухе бабочки. Говорят, что такие «украшения» когда-то создавали темные шаманы, озлобившиеся на весь мир, в особенности на тех, кто не желал склонить головы пред ними. Но что же теперь делать? Одно из этих мерзких творений не пускало вольного волка, не давая и шанса двинуться с места и угрожая жизни сильнее стягивающимися оковами.       – Аристид! Мой дорогой друг, кто же сотворил подобное с тобой? – перекинувшись в человека, спросил беловласый, опускаясь на колени пред ним и приподнимая голову друга. Но тот ничего не ответил, только продолжил скулить. О, как же печально звучал сей звук и как же рвал на части несчастное сердце!       – Так полагаю, Альдо, да? – раздался голос незнакомца за спиной, в котором слышалась непростительная насмешка, неприкрытая ничем. Подтянув к себе названного брата, беловласый поспешил обнять его, оскалиться, зарычать, позволяя себе бросить и полный ненависти взгляд на человека с золотистыми волосами и обманчиво добрыми голубыми глазами. – Он говорил о тебе. Ох, сколь же долго пришлось держать его здесь и мучить, чтоб наконец-то выманить тебя из стаи! – утробное рычание зазвучало угрожающе, но потом смолкло, когда Альдо услышал приглушенный смех друга, а через мгновение и вовсе на его шее замкнулся тот страшный ошейник, лишающий всяческих сил.       – Я же говорил, говорил тебе, что он прибежит, говорил же, что он влюблен в меня! – смех не смолкал, Аристида словно подменили и вместо доброго друга пред ним уже стоял совершенно иной волк, который с отвратительной легкостью предал и заманил в ловушку. – Как тебе мой подарок, а? – Альдо не верил своим глазам, смотря на черного волка. Как?! Как же он мог так поступить с ним? С тем, кто был готов на все, даже рискуя собственной жизнью, явился сюда! Да и что за шутки?! Он же видел его раны, чувствовал аромат крови! Все эти вопросы читались в белесых глазах. – А это, мой дорогой друг, всего лишь грим, игра и немного крови для достоверности.       – Ах, Аристид, ты так убедительно сыграл свою роль! О таком питомце я мечтал всю жизнь! – восторженно произнес Амаэль, не противясь тому, что его столь своенравно притянули за талию, а потом поцеловали на глазах у другого. Сколько страсти и желания в этих жестах, сколько неприкрытой животной похоти… неужели только ради оного он предал друга, бывшего всегда рядом? Или же вся дружба – большая ложь? Красивая сказка для других в стае. Но как же так? Почему же с человеком, с тем, кто беспощадно истреблял их волчьего собрата? В подобное верилось с трудом, оное казалось глупой шуткой, разыгранной для него. И все же беловласый решился подать голос:       – За что, мой друг? – тихо вопросил Альдо, не сводя взгляда с Аристида, до сих пор не веря в произошедшее и готовый посчитать все это лишь розыгрышем, жестокой забавой, устроенной черт знает, ради чего.       – За что? Альдо, неужели непонятно?! В нашей стае ты – возможный вожак, во всем превосходящий меня! Что мне оставалось делать, чтобы устранить того, кто упорнее меня, чтоб заполучить законное место по праву наследования?! Такой правильный, ответственный, любимчик старейшин… они бы отказались от старого обычая и провозгласили бы тебя вожаком, позабыв обо всех заслугах моего рода, обо всем том, что сделал для них даже я!       Зависть… стоило ожидать, что ответ окажется столь прост и столь жесток, от которого хотелось отчаянно возопить, не скрывая собственной горечи и разочарования. Зависть – она легко убивала все то хорошее, что было, оставляя после себя лишь горький привкус пепла на губах и тлена на языке. И эта горечь становилась новым ядом, отравляющим душу, искажающим ее до основания.       – Теперь отныне и на века ты, Альдо, его раб. О тебе более не вспомнят, а я же стану тем, кем должен быть.       И что же делать? Увы, но беловласый знал ответ, сколь отвратительным бы он ни был, сколь жестоким и ужасным для самого себя ни казался. Ничего. Смириться и принять безрадостную реальность, в которой он отныне – всего лишь игрушка.              Год пролетал за годом, день сменяла ночь, а ночь – день, не останавливая своего бега ни на минуту. И этот отвратный плен тянулся бы целую вечность, не меньше. Его все также держали в подвале, не давая увидеть ни солнечного света, ни лунного отблеска, что столь привычно раньше грел его душу, так же, как и некогда дорогая дружба. А ведь отравленное сердце и вся его сущность так просились на волю, до сих пор не желая смиряться с произошедшей несправедливостью.        Но вот однажды, словно смиловавшись над несчастным пленником, потерявшим всякую надежду, спустилась девушка с ключом, открывая замок на ошейнике и сбрасывая ненавистную тяжелую цепь. Глаза ее были полны печали, а сердце – скорбью, которые не укрылись от взгляда Альдо.              – Я знаю, что ты здесь сидишь из-за моего отца. Но вчера… вчера его растерзали волки. Я знаю, кто ты, он мне рассказывал о том, как обхитрил двоих и заполучил тебя… – пролепетала она, а потом разрыдалась, не справившись с эмоциями, и прижалась к беловласому, словно бы это могло хоть сколько-то тронуть его душу или сердце. – Я прошу тебя… нет, я умоляю тебя! Найди и отомсти… за себя… и за моего отца, пускай он и был твоим врагом. Тот волк безумен, он учиняет кровавые расправы, не щадя ни детей, ни женщин! Он всех убьет, милейший, прошу, спаси нас от него! Пускай я и не имею право просить о подобном, но никто другой не справится с ним! Умоляю!              Но он не спас тогда никого, посчитав сие честной платой за потерянные годы и растоптанные чувства. Та девушка – единственная, кого он отпустил, сжалившись и пощадив ее. Она и рассказала, что тот был заключен десяток лет, но подобные ему обычно не замечают хода времени. Для них вечность – лишь мгновение, в котором они и живут.       От старых собратьев он узнал о том, что Аристид сошел с ума, когда узнал, что у его возлюбленного появилась дочь, которую тот пытался скрыть, как и свою неверность. Оказалось, что Амаэль давно потерял всякий интерес к волку, полюбив всем сердцем женщину из соседнего селения. Все то, что скрывалось небрежно, привело к печальному финалу: Аристид убил своего бывшего возлюбленного. Увы, никто не знал, куда безумец отправился дальше, свершив кровавую расправу.       Альдо мог бы и забыть на этом о собственной доле, о пережитом, в конце концов, все поплатились за предательство (а ведь и собратья предали его, решив не отправляться искать беловласого, а поверив черному волку, рассказавшему, что их будущий вожак погиб в водах реки, захлебнувшись после ранения неверной рукой людей), да только душа требовала крови, отмщения. Тогда же он и стал убивать, уподобившись зверю, ведь однажды вкусив кровь своего собрата или же человека, после стираются все границы дозволенности, а жестокость становится верной сестрой, требующей все новых жертв.       Больше не было никаких сожалений, когда-то белесые глаза налились кровью безвинно убитых им жертв, которыми он устилал дорогу в своей безумной жажде. Его ненависть к другу стала единственным смыслом жизни, она руководила им не хуже кукловода, дергающего за нитки своих несчастных марионеток. Не зря говорят, что от любви до ненависти – лишь один шаг. И он уже сделал его без сожалений и раскаяния.              С тех пор много времени прошло, далеко не один век, а Альдо все не находил своего заклятого друга, того, кто заставил его ожесточиться, стерев из сердца любое светлое чувство, некогда теплившиеся там. Убийство стало его ремеслом, которому он полностью отдавался, не сожалея о содеянном, и благодаря которому становился все сильнее и изощреннее. Смерть стала его вечной и единственной любимой спутницей, стоящей за спиной у тех, кто должен был пасть от его руки, или же которая держала его в своих костлявых пальцах за плечи, шепча о том, что это его путь, что иного ему более не дано (а он слушал ее, зная, что она не могла соврать, по крайней мере, ему), винтовка же оказалась ему родной сестрой, верно служащей общему делу. То благородство, что когда-то были в нем, теперь канули в небытие, оставив после себя пустоту, он стал нелюдимым, холодным, чужим для всех и даже для самого себя. И цель лишь одна по жизни – найти и наконец-то отомстить предателю.       И как же так получилось? Он снова и снова задавался оным вопросом в те моменты секундного просветления, когда тоска по былому все же прокрадывалась в сердце.       Говорят, что месть, словно яд, может отравить даже самое чистое и светлое сердце, а предательство становится снадобьем для забвения, позволяющее пасть на самое дно, разлагаясь, разрушаясь до основания.              Однако же судьба вновь свела их вместе: просто в баре столкнулись старые друзья-враги, один – убийца, другой же стал тихим и достаточно мирным жителем… они вспомнили былое, Аристид молил о прощении за столь гнусный поступок прошлого, надеясь, что былые чувства все еще теплились в чужом сердце. Жизнь его уже порядком потрепала, предала вид побитой собаки (и ведь по-другому не скажешь), забрав былое величие.       Он рассказывал все о том, как жестоко оказался обманут сам, как любовь ему вскружила голову и как поддавшись сладким речам того человека, он решился на оный отвратительный поступок, предъявив и право стать вожаком. И о том, как узнал, что тот смертный его использовал лишь для того, что получить наконец-то себе весьма забавную игрушку в подарок – живого вервольфа, который стал причиной для бессмысленной гордости для него, как диковинный трофей, которым он мог бы хвастать пред другими. О том, что он никогда и не любил волка, а лишь умело играл оные чувства, позволяя к себе прикасаться и дурманя его рассудок все сильнее с каждой встречей, словно сие было самой большой трагедией в жизни, а не что-то иное.       В тот вечер Альдо многое услышал о жизни своего друга, а еще то, как эта его любовь разрушила самого и исковеркала жизнь, сделав настоящим монстром. И сколь много после ему пришлось служить людям, чтобы искупить вину, терзавшую долгие годы. Да только она его так и не отпускала, являясь в кошмарах собственноручно убитыми им детей и преследуя каждую треклятую ночь. Наверное, именно тогда ненависть сменилась на жалость в волчьем сердце: Альдо решил облегчить жизнь своему единственному некогда другу и истинному врагу.       И потому он сидел на крыше, целясь через оптику винтовки в черного волка. Да, он мог бы и так попасть, но все же… чтобы этот выстрел стал единственным и принес вместе с собой освобождение от бренного тела, от мук совести и терзаний души, не заставляя испытать всю ту боль, что мог бы привнести в его последние минуты из ставшей привычной жестокости – отчаянной и бесконечной.       Щелчок затвора, на его губах заиграла легкая улыбка, оголяющая клыки. Послышался громкий хлопок, ознаменовавший выстрел, жестоко разрывающий тишину и не оставляя ни единого шанса на спасение. Улыбка перешла в усмешку, когда он почувствовал, как спал груз с сердца, когда подкошенное пулей тело рухнуло на мостовую. Он прекрасно знал, что тот уже никогда не встанет, смерть, его нынешняя любовь, уже держала Аристида в своих цепких пальцах, сжимала в ледяных объятиях, не собираясь никуда и никогда отпускать.              Закинув винтовку снова на плечо, Альдо растворился в ночи, оставляя после себя лишь тонкий аромат крови, шлейфом тянущейся в воздухе и привносящий свои терпкие нотки, которые никогда не стереть, не вытравить. Ему не осталось ничего иного, кроме как отправиться в дальний путь, стараясь примиряться с тем, что лишился своей единственной цели в жизни, ведшей его вперед столько времени. Можно лишь понадеяться, что теперь его сердце наконец-то успокоится, обретя то, чего прежде так не хватало.