Чтоб ты не плакал напрасно

Я сижу ровно, стараясь ничем не выдать своего волнения. От осознания происходящего легче не становится. Готовиться к неприятностям — худший способ самозащиты. В салоне сильвии душно, я надышался сладковатым запахом полироля, в очередной раз натирая ручник. Снова набираю его номер. Что ж, не всё и не всегда получается так, как хочется. Не знаю, куда себя деть. Курить и пить нельзя, на работу не поднимаются руки, а мысли о приятном вызывают лишь раздражение. Звоню снова. После пары гудков слышу механический голос автоответчика. Наивно было бы полагать, что он не заблокировал мой номер. Гоню от себя любое отчаяние. Быть здесь и сейчас совсем не хочется, но я не посмел бы отказаться от тех трёх лет, что мы… Сука. Шёл уже шестой час, я слежу за рабочим графиком. Он то не двигается, то плывёт за край монитора. Становится ещё душнее, хлопковая футболка неприятно липнет к телу. Выпиваю залпом остывший чай, приканчиваю тарелку креветок и возвращаюсь к рабочему терминалу. Ничего не изменилось. Сажусь на диван, беру в руки пульт. Снова набираю ему, представляя, как непринуждённо отвечу: «Ахах, ты взял, ну ты чего, дурашка?» Листаю программы, шоу, разборы, подкасты. Под звуки исторической баллады открываю и закрываю чат с ним. Он был в сети шесть часов назад. Белый шум мешает, создавая ощущение духоты. Слизистая, обволакивающая погода морского побережья. Откуда здесь такой зной? В горле стоит ком, который, кажется, становится тяжелее. Шестой час. Не могу смотреть на себя, линзы в глазах давят, кудри неприятно щекочут шею. Обещаю себе не рвать на себе волосы, как он обещал не дел... Переставляю банки с химией на верхней полке, тянусь руками над стойкой. Мимо пробегает красный паук, берёт в лапки каплю стеклоочистителя и уползает по розовой стене. Проверяю телефон. Ничего. Набираю ему вновь. Сука. Два месяца спустя Вена. Австрия. Из личных заметок жителя улицы «Среди буйной зелени, словно забытый временем, стоит дом, окутанный вечнозелёной лианой. Его стены укрыты зелёным ковром, что, кажется, заставляет остановиться само время, оставив место лишь для природы и её вечного танца. Массивных камни, сложенны в пирамиды. Их высота достигает двух метров, а в щелях и кавернах между камнями нашли свой приют яркие охапки крестоцветных растений, напоминающих мне о доме. На ржавой низкой изгороди, словно страж, цветет огромная вечнозелёная лиана с одурманивающим запахом невзрачных восковых цветочков. Никогда не видел здесь людей, но я и сам нечасто бываю дома» Смуглые тучи затянули небо, и плачущие ивы скрыли кусты боярышника, которые росли возле телеги, где прикорнул паренёк. Его волосы мягкими кудрями ниспадали на плечи, а загрубевшие от тяжёлой работы руки подпирали подбородок. Было довольно сумрачно, но Осаму был уверен, что волосы юноши были рыжими. — Какая странная картина, — пробормотал Дазай, отворачиваясь от портрета в своём коридоре. Он уже сидел в кабинете, внимательно просматривая отчёты. В его доме было много картин, но сюжеты их он не помнил. Если бы кто-то украл у него картину в раме, то был бы пойман за кражу, но не за ценность произведения искусства, а скорее за пыль, которую Осаму собирал на полотнах. Если же попросить картину в подарок, то её отдадут, но гостей в доме Осаму не бывало. В своей семье он был отщепенцем, и ему достался старый дом с садовой качелей и карликовой елью. Его образование было оплачено семьёй, а работа давала возможность сносно питаться, но не более того. Дни рождения проходили так, будто он был одиноким, или же с родственниками на другом краю света. Отпуска с малознакомыми женщинами не оставляли воспоминаний, а выпускной альбом был без его фотографии. Он жил для себя и казалось, что только он сам о себе и знал. Пятиэтажный дом на окраине. Табличка у входа: «ах, скорее же идем пить настоящий венский кофе» Кухня выглядела как и всегда: зелёные занавески были собраны бантами, а диван у стола застелен махровым покрывалом. Здесь было приятно читать по утрам, вечерам и во время обеда. Чуя вытянул ноги вперёд, чувствуя, как замёрзли ладони. Комната была скромно обставлена, обои отсутствовали, а паркет скрипел, давно утратив свой первоначальный вид. Люстра под высоким потолком, освещённая двадцатью свечами, напоминала о былом величии старой квартиры. — А-а-а, сучья ровь, а-ва-ва, нееет! — мальчик ворвался на кухню, словно вихрь, заставив старый пол заиграть скрипичный вальс. Он зацепился за банкетку и упал лицом вниз. Чуя подхватил его за плечи и развернул к себе. — Липпманн, что случилось? — нахмурившись, он внимательно осмотрел колени мальчика и отложил книгу. Восьмилетний Липпманн, с присущей всем младшеклассникам наивной невинностью, похлопал глазами и убежал тем же путём, не забыв снова стукнуться о банкетку. Из записок офисного работника неподалеку: «Одним из самых поразительных моментов в Вене для меня стали пятиэтажные дома, которые напоминают наши хрущевки. И кофе здесь не все любят. Круговорот туристов часто утомляет, зато лифт, ведущий к метро, крайне удобен. Сегодня в нём я встретил хмурого гражданина. Заметив меня, он мгновенно преобразился: улыбнулся мне, и улыбка его напоминала искренность. Мы обменялись номерами телефонов.»