В памяти среди шума колосьев

Он возвращается. Относительно цел и невредим. Матушка в слезах вешается на шею, тепло целуя. Для нее большего счастья и не сыскать — Коленька, ее родной любимый сын, от которого она не получала вот уже год ни весточки, вернулся с фронта спустя неприлично долгое время для ее хрупкого материнского сердца.  А Коленьку тошнит. Он не цел и не счастлив. У него ком в горле, и он не хочет быть здесь. Он хочет быть нигде.  Сигма — еще один выживший “счастливчик“ и по совместительству фронтовой товарищ — навещает его спустя несколько дней. На нем также, как и на Гоголе нет лица.  Его друг скачет на костылях, и это ударяет напоминанием. Коля лишь горько поджимает губы. Впервые, когда они встретились в строю, Сигма мог резво носиться на своих двух.  Они сидят во дворе поздней ночью перед костром.  Костер искрится, в костре горсть жалких дров.  Ветер воет, они молчат. Тишина кажется неестественной, болезненно кровоточащей — она колется.  Гоголь переодически поглядывает на Сигму. Он видит как тот бездумно пялится в пламя, а в глазах пелена из слез.  — Зачем вы отправились туда?! — он кричит, голос его слаб, срывается, он удушен собственным слезами, вскакивая со своего места по привычке и болезненно ойкает, неуклюже падая на попу в траву.  Коля молчаливо помогает ему усесться обратно на бревно, а его друг заходится слезами еще больше. Гоголь просто мерно поглаживает его спину, в попытках чуть успокоить.  Сигма был самым молодым из них — он едва закончил школу, и судьба была к нему очень несправедлива.  Их было трое — Сигма, Николай и Федор. Вернулись лишь двое. Без частицы души, без облегчения, без желания жить.  Они знали что конец близок, что совсем скоро всех их ужасы кончатся, что они будут свободны. Осталось лишь совсем чуть-чуть, и они вернутся домой, а потом, конечно же, встретятся. Поедут на речку, сделают шашлыки, а Гоголь возьмет гитару и будет петь, но теперь это будут песни о любви, о семье, о веселье — и никакого фронта. Достоевский наверняка возьмет водку, а Сигма будет смешно морщиться и ныть о безбожных комарах.  Ничего не случилось.  Теперь Николай да Сигма сидят вдвоем. Нет ни речки, ни песен, ни задора. Нет Федора.  Федору была уготовлена иная судьба. Теперь тело его будет погребено в очередной братской могиле. Точнее то, что от него осталось.  У них тоже кое-что осталось от него. Сигма, никому не сказав, стащил излюбленную Достоевским карманную библию. Он никогда не вникал в религию, но это что-то, что делает его немного ближе к покойному товарищу.  Гоголь оставил платок. Немного замызганный, утративший свой первичный лоск, платок. На нем в уголке расшита грациозная виолончель и инициалы Федора. Когда-то он обмолвился, что это особенно дорогая его сердцу вещица — сделанная руками бабушки для Достоевского еще в нежном, юном возрасте.  Ныне это единственное занятие Николая — катать несчастную ткань меж пальцами часами. Он абсолютно не хочет знать сколько собственных слез было пролито над нею.  Федор был самый хитрый и эрудированный человек из всех, кого когда-либо знал Гоголь, умнейший из умнейших. Сколько раз ему доводилось спасать их идиотские задницы из всяких передряг, и каждый раз успешно. Однако также Достоевский был самый болезненный из них. Это всегда было видно — по серому лицу, всегда уставшему взгляду, фиолетовым синякам, абсолютно нездоровой худобе.  Коля знал это и по мелочам, которых не знал никто, даже Сигма, потому что Федор негласно неприкосновенный, а Гоголь просто дурной с внезапным привилегиями. Он знал, как тот дрожит почем зря. Не потому что боязно, отнюдь, потому что плохо, потому что организм не справляется, потому что война — это не для него.  Был ли он стратегом? Просто потрясающим. Был ли он волевым бойцом? Ни в коем случае. Но их никто не спрашивал. Номинально здоров? Так шуруй.  У Гоголя было полюбовное желание забрать Достоевского отсюда далеко-далеко. Откормить свежими фруктами да овощами, посадить на свежий морской воздух, напичкать витаминами и холить-лелеять.  Николаю было банально страшно, когда в сердечном поцелуе он чуть прикусил чужую губу, а у Федора темень в глазах — не от зашкаливших чувств, а от давления.  Сделать ничего нельзя было, поэтому Гоголь лишь глотал эту горечь. Больше, чем кто-либо другой. Возможно, где-то подсознательно, он знал, что Достоевский в памяти навсегда останется где-то далеко, там, на поле боя, среди шума колосьев и воя разгульных ветров, среди чистого неба и звонких песен соловьев.  Возможно знал, но никогда не думал. Потому что так отчаянно, до ломки хотелось верить в лучшее. И когда конец обещал быть таким скорым, в это верилось еще охотнее, это вырисовывалось в реальность.  Сигма весь продрог. Он хлюпал носом, утирая его рукавом каждые пару минут, ежился на месте, стараясь держаться поближе к теплу костра.  — Пошли в дом.  — Ой, Коль, мне как-то неловко, — Гоголь лишь отмахивается от него, помогая встать.  В доме матушка не задает лишних вопросов, лишь провожает Сигму особенно сочувствующим взглядом, пока ее сын помогает тому взобраться по ветхой лестнице на второй этаж.  Так Сигма засыпает на колиной кровати, подрагивая и тяжело дыша во сне от недавних слез. Гоголь сидит рядом, на крае, переглядываясь с кусочком луны через окно. Сейчас он понимает волков. Тоже хочется выть. Протяжно, болезненно, сквозь зубы.  Ночь спокойна. Не надо постоянно быть начеку, не надо вскакивать от лишнего шороха, не надо проводить бессонные ночи охраняя временное убежище.  Надо радоваться. Надо выдыхать с облегчением. Николай не может это сделать без Федора. Он понял что не сможет еще в тот самый момент, когда он увидел огромное красное пятно на чужой форме. Когда это пятно отпечаталось на его собственной ладони. Когда последнее, что ему оставили, было “Ищи Господа и силы Его, ищи лица Его всегда, Коль, Бог есть свет и нет в нем никакой тьмы“ и дрожащее сухое прикосновение родных губ ко лбу.  Глаза Гоголя который раз блестят от влаги, и он перебирает в руках длинные волосы Сигмы. Так непривычно видеть их такими непослушными — он даже не знал, что они настолько длинные, те всегда были забраны в строгий пучок, и это посылает лишь очередную волну горечи, которая неприятно оседает глубоко внутри.  Даже такие мелочи бьют осознанием какие же они неправильные, сломленные, нецельные.  Перед ним картинка теперь вся нечеткая, заплывшая, цветная. Капли слез падают на пододеяльник и волосы Сигмы.  Боже, это все так неправильно.  Они не должны быть такими.  Его сердце просто зверски разорвано в клочья. Он скучает, он неимоверно скучает.  Коле ничего не надо. Только Федора. Чтобы он сидел здесь рядышком, возможно, что-что читая или тихо молясь — как то он обычно делал перед сном — может отчитывая Гоголя, может лаская. Это неважно. Главное чтобы это был Федор. Его родной и любимый сердцу Федор.  Он вымотан и измучен. Целыми днями, вернувшись, Николай изводит себя. Горькие воспоминания сами приходят, изнуряя полностью, а эмоции захлестывают так, что он задыхается — он утоп и не может дышать.  Эта усталость лишь копится, и, в конце-концов, Гоголь засыпает рядом.  Во сне ему является Федор. Он не улыбается, нет — Достоевский вообще особо не улыбается, лишь ухмыляется — не светится, не благоухает. Федор весь мокрый, влажные волосы липнут, а на лице полное недовольство.  — Я весь промок и продрог.   Николай несется его обнять, хватаясь за все подряд, прижимаясь что есть мочи — это последнее, что у него осталось; это последнее, что он может себе позволить. Достоевский дрожит, и Гоголь не видит, он чувствует, что тот кривит губы.  Только так и здесь ему хорошо. В мифической нежности собственного сознания, где нет ничего реального, где все исключительно абстрактно и желанно. Тут, в месте блаженств и забытия. Где того пятна крови на Федоре никогда не было, где бабушкин платок при нем, а Николай не слышит напоследок изречений о Боге и не ловит слезы Сигмы в своих объятиях.  Тут чисто.  Тут  х о р о ш о.  Сквозь сон Гоголь чувствует как нежная материнская рука заботливо накрывает его одеялом.  И на мгновение боль покидает его сердце.