браслетик

— То есть, они накинулись на тебя без причины? — Ты мне не веришь? Олега расстроило это недоверие в голосе, хотя он понимал, что со стороны Серёжи этот вопрос именно так и прозвучал. Он намотал ещё один слой бинта на плечо Разумовского, пока тот тихо постанывал, прикусывая губу. — Я клянусь тебе, я сидел на площадке и рисовал.... я д-даже не заметил, что рядом со мной кто-то есть... опомнился, только когда они из рук вырвали тетрадку. — А дальше что было? Им просто захотелось тебя побить? — Олег разорвал бинт зубами и принялся завязывать узел. — Н-Ну... я начал кричать, чтобы они вернули тетрадь, встал с места, один из них меня толкнул, я упал на асфальт плечом... к-когда попытался встать, т-то... — Олег уловил дрожь в голосе Разумовского. — Слушай, я тебя допрашиваю не потому, что считаю тебя виноватым... — Волков касается пальцами кулаков Разумовского, закрывает их своими ладонями. — Я хочу узнать, в чём дело, Серёжа... — .... П-Потом... он наступил на мою руку. Давил.. и увидел браслет. Он.. потянул его... сорвал с моей руки... Я стал кричать, просить вернуть, и они... опять... Разумовский зажмурился и опустил голову. Олег, вздыхая, наклоняется ближе и касается лбом его головы. Серёжу очень часто дразнят без видимой на то причины. Нет, ну как, в их головах причина то есть - слишком длинные волосы, как у бабы, книжки он читает, как задрот, не общается ни с кем, как спидозный. Иногда он сам их провоцирует, начиная продвигать свои моральные идеи, почему-то не осознавая, что его оппоненты интеллектом не блещут, и понять друг друга им явно не суждено, а иногда Серёжа специально прячется по туалетам, но даже это не спасает от компании обиженных на жизнь сирот. Серёжа начинает плакать. Олег, не убирая своей головы, берётся за его ладонь. На асфальте, рядом с каплями крови, появились и мокрые пятна. — Они з-забрали мой браслет... — После длительного молчания говорит Серёжа, пока его лицо все ещё скрыто рыжими волосами. — Он был для тебя дорог? — Был.. — Разве это так важно? Главное ведь, что твоя рука цела. И перелома нет... и нос не разбит... и... и ты всё ещё сидишь тут...со мной. — Д-да, но.. — Серёжа шмыгает носом. — Этот браслет.. выполнял кое-какую функцию. — Функцию? Серёжа не ответил. Они называли этот пяточок "Домиком поросят". Небольшая асфальтированная зона за верандой детской группы возле забора. Раньше здесь была дыра, и старшая группа убегала из детского дома именно в этом месте, но когда воспитатели детской группы задались вопросом, зачем же куча подростков то и дело пробегает по их территории, лавочку быстро прикрыли, и дыру заделали. Теперь вылазки за территорию детского дома происходит в другом месте (за вожатской, нужно просто дождаться конца планерки и не попасться ночному дежурному), а об этом месте все забыли. Теперь здесь время проводят Серёжа и Олег. С этого места видно школу. Обычную, не интернат. Видно, как дети бегают по коридорам, кидаются бумажками... — Я долго не мог понять, в чём же отличие... — Серёжа прервал молчание, глядя на забор. — Они ощущаются... другими. Не такими, как мы... хотя, казалось бы, также дерутся, также обнимаются, также списывают домашку, также прислоняют рисунки к окнам, чтобы срисовать их... прямо как мы. Но при этом они совсем не как мы. Нашёл отличие... — Какое же? — Олег не смотрел сквозь забор, он смотрел на Серёжу. — Они пьют газировку. А ещё едят сладости и одевают каждый день новую одежду. Представляешь?... — Серёжа перешёл на шёпот. — Каждый день пить газировку... И есть чипсы... каждый день... сколько угодно, пока не лопнешь.. Разумовский поджимает ноги и обнимает себя руками, поворачивает голову на Олега. — Давай... Давай, когда вырастем и будем жить вдвоем, купим огромный автомат с вкусностями? Там будет кола, чипсы, батончики, шоколадки, и даже... жвачка... настоящая... мятная, яблочная, арбузная... Олег не сдерживает улыбки, глядя на искренние лицо Разумовского. — Тебе ведь очень быстро надоест, если так будешь всё это каждый день есть. — ... Глупый ты, Олеж,— Серёжа отворачивается. — Я не хочу всё это съесть. Сама возможность получить, понимаешь? Выпить газировку, когда захочешь, а не когда воспитательница отвернётся во время выездки в город. Жевать жвачку, когда запах во рту, а не когда одну резинку, выпавшую у воспитателя, делят на весь лагерь. Есть батончик в любой момент, а не ночью прятать их под матрац... Я бы был таким же счастливым... как они... Волков молчит. Разумовский тоже молчит. Только падает на его плечо, всё также прижимая к груди колени. В такие моменты молчания хватает. — Для чего тебе браслет? — Прерывает молчание Волков по прошествию некоторого времени. Серёжа молчит. — Можно я не буду говорить... — Серёжа... — Да скажу я, дай сил набраться... Разумовский опять замолчал, Волков кладёт руку на его макушку и начинает поглаживать. — Неудобно... — Серёжа хватается за рукав кардигана, натягивая его сильнее на ладонь. — Летом... жарко... — ... летом жарко? — Мгм... браслет.. прячет... Молчание. .... .... .... — Разрешишь? — Олег.. — Серёжа. — Не нужно... — Дай руку, пожалуйста. — Олег, не надо.. — Дай мне руку. — Правда, не нужно... — Дай. Мне. Руку. Серёжа все также не смотрит на Олега. Обнимает колени. Не шевелится. Олег тянется к его руке. Берётся за левую руку. Тянет к себе. Серёжа не сопротивляется. Олег прижимает к себе его руку, оттягивает рукав кардигана. — ...когда ты... только успеваешь... — Это не твоё дело. — Не груби мне. — Я в-вообще... п-позволяю тебе... т-такое в-видеть, пото... потому что ты.. просто д-должен... знать... не более... Разумовский начинает плакать, закрывая лицо волосами. Олег кладёт палец на запястье, и оттуда выступает капелька крови. Свежие. — Откуда у тебя лезвие? — Да так я тебе и сказал.. — Серёжа не вырывает руку. — Зачем ты это делаешь? — Тц! — Вырвал. Вырвал, потому что Олег позволил вырывать. Иначе бы сил не хватило. Опустил рукав. — Ещё раз! Я показал! Потому что! Ты должен знать! Но обсуждать с тобой я ничего не намерен! Всё, идём обедать. Разумовский встаёт, и, не дожидаясь Олега, идёт в сторону корпуса. Парень провожает его взглядом, а после догоняет. Серёжа никогда не злился на Олега, если тот садился обедать не с ним. Более того, он не раз удивлялся, да и более того пытался внушить самому Волкову, что общение с таким, как он - удар по крепкой иерархии детского дома, что это рушит его авторитет, что таким образом он рано или поздно попадёт в касту "фриков", где находился сам Серёжа, на что Олег сказал: — Пусть попробуют. Волков привык решать проблемы силой, и никто не решается создавать эти самые проблемы человеку, который каждый год занимает первые места по борьбе, бегу и атлетике. Если за Олегом не ходит толпа фанатов, то садится он с Серёжей. Все дети уже расселись и жадно отправляли в рты ложки борща. Серёжа тоже уже сидел. Один. Водил ложкой туда сюда по тарелке, придерживая пальцами рукав кардигана. Олег сел к нему. Стало два. — Почему не ешь? — Ты давно в мои родители записался...? — Не глядя на Олега произнёс Серёжа, наполнив ложку супом, а после сразу опусташив её, вылив обратно. — Я не голоден. — Ты сильно похудел. — ... гормоны. Не знаю, пубертат. — Ты просто не ешь. — Ну, или так. Сзади послышались шаги. — Волче, ты чего тут один? Пойдем к нам! — Это была девочка из футбольной команды. Она (так неожиданно, и, самое главное, совсем такого никто не мог предположить!), как и многие другие девочки, положила глаз на Олега. На самом деле, проще было перечислить, кто этого НЕ сделал. Красивый спортсмен с чувством справедливости, вечно получающий шрамы, вечный гость у директора, и самое главное всегда один... как в такого не влюбиться? Именно один, ведь Разумовского-то не замечали. Только конкретные лица испытывали к нему что-то вроде ненависти, одаривая вниманием, для остальных его просто не было. Ну какая-то рыжая голова иногда возникает, когда воспитатель всех считает, не более. — Не, я пас. Давай в другой раз. — А чего? Ты так неожиданно пропал с поля, мы тебя искали.. — Она кладёт руку на спинку стула Олега. Вот неймётся ей.... прилипала. Серёжа поднял оценивающий взгляд из своих прядей, но тут же вновь укрылся рыжими волосами. — Я с другом сейчас, Вика. — А... — Девушка разочарованным взглядом пробежалась по Разумовскому, как будто только сейчас его заметила. — Извини... хорошо, но чтобы завтра был с нами, понял? — Забились. — Давай, Волче, — Она улыбнулась и хлопнула его по спине, тут же удалившись. Ложка дрожала в руках Серёжи. — Ты... — Молчи. — Ты в порядке? — Я в порядке. Приходи вечером, пожалуйста... Я буду тебя ждать. Парень встаёт, берёт с собой тарелку, и спешно удаляется из столовой. — Красава, Волче! — Парнишка отбивает Олегу "пять", пока другой кидается на его плечи и теребит по волосам. — Пиздец ты гол забил! Ахуеть можно, я даже не успевал следить за тобой, вжих-вжих, и уже у ворот! — Он плюет на асфальт. — Я в ахуе с тебя, серый! Чё, в этом году опять за кубок? — Неа, пас. — Э-э-э? С хуя ли? — Мне ведь восемнадцать в мае будет. Уже не буду играть. — Эт ты типо... — Парнишка слез с чужих плеч. — Ну... из детского дома... всё чё ли? — Ну типо да, — Волков кидает мяч стоявшей напротив девочке. — ..ахуеть.. завидую белой завистью... лето на свободе провести... — Мгм.. — Олег кивает. — Мне пора. — Куда ты, Волче? — Рядом показалась ещё одна высокая фигура. — Мы с пацанами щас гулять идём. Ты с нами. — За территорию? — Ну, а куда? Не здесь же ты гулять собрался? — Он усмехается. Волков бросает задумчивый взгляд на корпус. Кажется, есть идея. В вечернее время в корпус нельзя. Но Разумовский даже тут нашёл лазейку - младший отряд возвращается по комнатам на час раньше остальных, и дверь за собой они не закрывают, только охранник сидит на входе. А охранник дядя Толя безмерно сильно обожает играть в танки, но, увы, компьютер-то стационарный, на него даже пасьянс без разрешения не скачать. Разумовский решил эту проблему, полностью переустановив систему таким образом, что для начальства этот аппарат чист и безупречен, а с паролем дяди Толи весь боевой арсенал как на ладони. Удобно. Теперь, когда смена у дяди Толи, и начальство покидает детский дом, по вечерам у Серёжи и Олега появился целый час наедине, а у Анатолия Петровича - его любимые танки. Олег поднимается в комнату. Никого. Ну, показалось, что никого.... У самого окна на кровати лежал небольшой комок. Олег снимает обувь, идёт нарочито тихо. Так, что его можно было услышать, и так, чтобы Разумовский понял, кто именно идёт. Он садится подле этого комка и кладёт на него руку. Серёжа тут же вылезает из своего убежища и хватает Олега за плечо, повалив его на кровать. — Ай, чего ты! — Я...я.. я т-так испугался, Олег... я думал...я думал ты не придёшь... — Прости, задержался. — Ляг рядом, пожалуйста... Волков послушался. Почувствовав рядом с собой его тепло, Разумовский прижался к парню, обвив его тело руками, а сам уткнулся в футболку, начав говорить куда-то в неё. — Прости меня... — За что ты извиняешься?... — Т-Ты знаешь...я не хотел... грубить тебе... Олеж... мне жаль... — Все хорошо. Правда. Разумовский замолкает, а Олег начинает медленно проводить ладонью по собранным в хвост волосам. Запускает в них пальцы, перебирает пряди и пропускает кроткую улыбку. Улыбку от того, что Серёжа рядом. Олег фокусирует на нём всё своё внимание, замечает, как вздымается его грудь от частых дыханий, видит движение ресниц от морганий, и, кажется, даже чувствует как обкусанные губы касаются его футболки. Замечает и движение руки, поправляющий рукав. — Тебе сильно нужен этот браслет, да? — Мгм... сам знаешь, что будет, если.. кто-то узнает... — Не узнает. Поверь. О, кстати.. — Олег запускает руку в карман и достаёт оттуда упаковку мятной жвачки. Увидев её, Разумовский заворожено охает, поднимает голову, и, облокотившись на свои ладони, смотрит на Олега. — Ж..Жвачка? — Да. Тебе. Вся. Держи. — ... ты был за территорией? — Голос Серёжи кажется взволнованным. — Ну да. С ребятами из команды пошёл. А потом сделал вид, что меня заметили, а сам к тебе убежал. Клёво я придумал? Серёжа ещё раз оглядывает жвачку в руках Волкова. — Олег...ты... столько в-всего...могло... случится... а ты... ради... жвачки?... — Мгм. — Олег самодовольно улыбается. — Я хочу, чтобы ты был счастливым. От этих слов по телу рыжего буквально прошёл ток. Он, даже дернувшись, смотрит прямо в чужие глаза. Открывает рот, пытается что-то произнести, но тут же замолкает и вновь падает к его груди, поджимает ноги. Не может подобрать слов. Олег тянется к левой руке Разумовского и подносит к себе, начинает разглядывать. Серёжа не сопротивляется. — Знаешь... — Нет, пожалуйста, давай не будем это обсуждать... — Хм? Ой, нет, я и не собирался. Я хотел сказать, что мне кажется, ты бы мог подружиться с ребятами.. — ... Шутишь? — Нисколько. —.... мне все равно никто не нужен кроме тебя. Олег удивлённо вздымает брови, и тут же улыбается. — Эу, шляпа! — Мальчик свистит. —Ты что ли стрелку с нами забить решил? — А ты видишь тут ещё кого-то, кроме меня? Футбольное поле. Вне тренировок тут никогда никого не бывает, зато простор вокруг расстилается, что надо. Тот, что в центре, был полноват, нос кривой, как будто сломан. Двое других были в сильно изношенных кепках, которые, вероятно, выпросили у старшей группы, а губы у них были настолько распухшие, что нетрудно было спутать с наркоманом. — Вы сразу втроём, или по одному разговаривать будем? — О чём с тобой разговаривать, пассажир? — Заговорил крайний, тот, что с конфетой во рту. — Хуй изо рта вытащи, не слышу, чё ты там мямлишь. — Ахуел, чепуха?! — Он закатил рукава (до ужаса неуклюже, и его попытка казаться опаснее лишь сделала из него неуклюжего ребёнка, которого одели в олимпийку старшего брата, большую на три размера, оттого и рукава вниз скатились) и пошёл в сторону Олега. — Ну, по одному, так по одному. Кулаки Волкова были перемотаны бинтами. Драться и с без того больными костяшками могло бы быть больно в теории, но для Олега такая боль совсем невиданна. Он в принципе не обращает никакого внимания на боль. Научился. Будь то кровоточащуя рана или перелом - ерунда. Такие мелочи даже внимания не стоят. Зато, стоит признаться, ему весьма нравилось драться. Как сейчас, например. Волков замахивается и со всей своей не маленькой силы отвешивает противнику пощёчину. Тот тут же хватается за щеку и с противным визгом делает пару шагов назад. Мда, с такими даже драться неинтересно, сразу дают заднюю, как только понимают, что запугать не получится, и придётся по настоящему драться. Судя по реакции длинного, который аж дёргался от шлепка по чужой щеке, он тоже не хочет замораться. — Чё, умный самый? Самый большой парень кидается на Олега, ударяя его кулаком по носу. Не слабо. Олег явно не был готов к такому удару. Две секунды прийти в себя, и следующий удар Волков уже предотвращает, схватив руку противника. Выворачивает её, ударяет по лицу в ответ, но совсем забыл, что противник был не один. Кто-то хватает его за волосы и тянет назад, и Олегу приходится отпустить парня, переключившись на другого. Вторая его рука оказывается захачена, двое скрутили их за спину, а третий принимается избивать по лицу. Несколько попыток вырвать руки, несмотря на боль, не становятся успешными, и Олег чувствует струйку крови на своём лице. Ещё один удар, и его бросают на землю. — Будешь выебываться меньше! Серёжа его ждёт. Серёжа ждёт. Облокотившись на больные ладони, парень поднимается, и с разбегу ударяет парня кулаком по подбородку так, что тот аж отходит. Второй пытается увернуться, но Олег, схватив его за плечо, заряжает коленом по животу. Как дикий зверь, кидается на третьего, роняет его на траву, повторяя его действие и завернув чужую руку за спину. — А-а-а! Отпусти! Отпусти, больной! — Где браслет? — Чё б-блять? Чё ты х-хочешь? — Олег оттягивает руку сильнее. — А-а-а! — Ты недавно избил мальчика. Украл его браслет. Где он? — М-мальчика? Я избил? — Отвечай! — Да я чё, х-храню такое, по твоему?! Избил, сорвал и выкинул, мне он нахуя?! Олег цокнул. Встал, игнорируя крики оппонента, и направился к корпусу. Кажется, нос сломан. Теперь боль стала чувствоваться. Серёжа неуверенно дёргает Антонину Николаевну за край рукава, заставив её дёрнутся. — Боже, Серёжа, как же ты тихо подкрадываешься. Что такое? — Олег... — Глаза Серёжи были ужасно красными. — Олег не вернулся прошлой ночью... в корпус... — Олежек упал вчера во время футбольного матча... там что-то очень серьезное с носом, насколько я знаю. Его оставили в медпункте. Глаза Разумовского наполнились ужасом. Конечно, он понимал, что едва ли эти травмы действительно были получены в ходе игры. Серёжа просидел целую ночь без сна, то и дело вскивая и с надеждой сверля взглядом входную дверь, и даже рискнул выглянуть из комнаты в ночное время (но был замечен ночным дежурным и отправлен обратно спать). Отойдя от воспитательницы, он сел за стол, уставившись на тарелку с кашей. Оборачивается по сторонам, в надежде хоть в одной фигуре увидеть родного Олега. Но никого не было.. Он один. Сует в кашу ложку, и сидит так, не шевелясь, до конца завтрака. Без Олега жизнь как будто начинает течь иначе. Всё то же самое, но.. но другое. Привычные действия выполнять становится всё сложнее, и постоянно, постоянно присутствует необъяснимая тревога без видимой на то причины. В груди как будто что-то сжимается и не отпускает, как бы ты не отвлекался, это всегда будет напоминать. Перебирание тысячи вариантов в голове - вдруг, ему очень плохо? Что, если там что-то очень сильное серьезное? Вдруг Олега заберут в больницу аж до самого мая, а потом и в детский дом он не вернётся? Они ведь при таком раскладе никогда друг-друга не найдут... Серёжа проводил все свободное время в их секретном месте. Это, немного, черевато, ведь всё же в свободное время лучше гулять на площадке с остальными детьми, чтобы воспитатель тебя видел, иначе может возникнуть вопрос куда Серёжа девается, если в корпус нельзя. Но он ждал Олега. Удивительно, кстати, но больше Серёжу никто не трогал. Когда он сидел на пустыре с книжкой в руках, мимо проходила та самая компания. Они бросили на него взгляд, и Разумовский испуганно сглотнул. Секундная тишина, и... они просто прошли мимо. В тот день Серёжа, как и в остальные, не мог найти себе места от волнения, поэтому вечером забежал в корпус, побыть в одиночестве. Вдруг открылась входная дверь. Это могла быть уборщица, которая выносила мусор, поэтому Разумовский всегда прятался под одеялом. Его кровать была далеко от двери, поэтому раскрытие ему не грозились. Шаги приближались. Серёжа почувствовал чью-то ладонь на своем теле. Вылезает из одеяла. — Олег! Олег! — Чуть ли не сбивает его с ног, охватывая чужую шею. — Тиш, тише, не урони... — Олег улыбается. Нос его перевязан, а на лице куча ран, уже покрившиеся корочкой. — Олежек...Олежек, я так переживал! Пожалуйста, больше не пропадай никогда-никогда... Олежек... — У меня для тебя есть кое что... — Волков достаёт из кармана оранжевый браслет из бисера. — Я.. я пытался вернуть твой, но.. в общем, на. В медпункте была девочка маленькая, она меня научила... плести. Разумовский с каким-то детским и искреннем удивлением смотрит на браслет, как будто боится его в руки взять. Поэтому Олег сам боязливыми движениями касается чужой руки, и, поднося её к себе, аккуратно надевает на ладошку браслет, а потом проводит им до запястья. — Можно... я кое-что спрошу? — Шепчет Олег. Разумовский молча вопросительно смотрит на него. — Ты... теперь ты счастлив? Разумовский прижимается к Волкову. — Я счастлив, ведь ты рядом.