Гиацинт

Мирон впервые позвонил ему полгода назад и встречи по вечерам раз-другой в неделю стали для него абсолютной привычкой. В девять вечера рука сама тянулась к телефону, в десять ноги сами шли открывать входную дверь. Сначала это было «неплохо», потом «круто», потом это, вопреки обычному, не приелось — стало сносить крышу. Каждый вечер был разным, а каждый раз — каким-то особенным. Так и сейчас. Ровно двадцать один ноль-ноль, пальцы набирают уже выученный номер. Постоянно какая-то нервная тряска нападает, а каждый гудок как будто тянется годами. Мирон не стал записывать его номер. К тому же, как его записать? Двадцать два ноль-ноль. Звонок в дверь и ноги сами вырывают своего хозяина из кресла, чтобы тот три раза прокрутил блестящую ручку дверного замка, впустил постоянного гостя; чтобы, неловко шевелясь, губы сказали своё обыкновенное «проходи». «Твою-то мать.» Слава небрежно сбрасывает чуть намокшие кроссовки, вешает ветровку на крючок. «Слава». Первый месяц Мирон вообще не знал, как его зовут. На сайте было указано абсолютно идиотское и, естественно, ненастоящее имя Гиацинт. Разумеется, так его называть Мирон не стал, более того, зная несколько вздорный характер этого парня (а такой характер как правило видно по блеску глаз), он был абсолютно уверен, что «Гиацинт», услышав это слово в свой адрес, рассмеялся бы с такой надменностью, что век из головы бы не вытрясти было этот смех. «Слава.» Что нужно и без того больному мозгу? Раньше Мирон приглашал его сразу в спальню, теперь — сначала на кухню. Там уже стоит заранее купленное шампанское, которое Мирон приобретал скорее для себя, чем для Славы. Это заминало неловкость, к тому же, убивая двух зайцев одновременно. Вторым зайцем были ухаживания. Не то что бы знал — Мирон лишь полагал, что живёт Слава в образе Гиацинта не слишком хорошо. Было больно от одной мысли, что у Славы он не единственный, но он наверняка был единственным, кто мог, к примеру, угостить его шампанским; вызвать ему такси (как же мерзко понимать, куда, а точнее, для чего он едет). Однажды Мирон даже подарил Славе какую-то статуэтку из шкафа. Безделушка — фарфоровый котёнок. Славе она просто понравилась. Мирон и квартиру, и машину бы ему, наверное, был готов отдать, если бы тот просто сказал «какая прикольная». — Кто придумал тебе это имя? — спрашивает Мирон, наливая пенящееся игристое в бокал на высокой ножке. — Лёнчик, — ответил Слава. Ох, этот Лёнчик… Мирон мало о нем слышал, но, судя по всему, именно он был у Славы главным, — Мы все у него какие-то греки да римляне. — Ты хотя бы знаешь легенду о Гиацинте? — Не-а, — безразлично отвечает Слава. Из холодильника на стол перемещается целая тарелка ягод, политых паутинкой белого шоколада, так, на закуску. Ни для одной женщины Мирон не устраивал таких вечеров, вот ни одного. — В Древней Спарте, у какого-то царя, так ученые и не решили, у какого, был сын, которого звали Гиацинтом. Был он неземной красоты юношей, и влюблялись в него очень многие: и люди, и боги. Но взаимностью, как водится, Гиацинт ответил только богу света Аполлону. Мирон рассказывал этот миф как дивную сказку, стараясь придать своему голосу хоть какой-то элемент таинственности. Слава признаков интереса не подавал — молча хлебал большими глотками шампанское и периодически набивал рот малиной, специально выбирая её среди других ягод. — И однажды Аполлон с Гиацинтом решили посоревноваться в метании диска. Так вышло, что диск Аполлона попал Гиацинту в голову, пустив тому кровь и убив его на месте. Возлюбленный умер на руках Аполлона, так и не сумевшего его спасти, и по воле бога, чтобы память о его любимом была жива, проросли из капель крови Гиацинта красные цветы. Слава прожевал последнюю малину, запил её остатками игристого, кивнул головой и сказал: — Интересная история. Интересно ему явно не было, Мирона это даже как-то огорчило, но слишком сильно расстраиваться из-за этого тоже было нельзя. Бывало, что хотелось сказать ему только «уходи», положить на тумбочку в прихожей на несколько купюр больше чем следует и демонстративно не звонить неделю, но ведь и это Славе интересно не будет. Эти отношения для него деловые. Для Мирона эти отношения значат слишком дохера. Последние капли Слава допивает прямо из бутылки. Нравится Мирону эта его непосредственность. А может и просто-напросто невоспитанность. Но именно эта простота, какая-то природная прозрачность, ясность поведения просто очаровывала его. — Ну что? — Пойдём. Только свечки зажечь не хватает, но едва дверь спальни закрывается, всё становится слишком иначе. Мирон отчаянно толкает Славу на кровать, тот послушно валится на спину и, чёрт возьми, как же хочется просто прижать к себе это тощее тело и не отпускать до зари, просто чувствовать его рядом не только телом, но и душой. От футболки — обычной, черной, без принта — Слава избавляется сам. Реально тощий ведь — аж рёбра видно. С джинсами он даёт поиграться Мирону, пускай стягивает на здоровье. Впрочем, это не сложно: Мирон иронично находит, что джинсы Славе велики. Бельё — классическое, тоже чёрное. Пока сам пидором не станешь, думаешь, что они качают губы, красят ногти, носят только розовое и обязательно в обтяжку. Слава обычный. Красивый — да, сексуальный — да, довольно милый — да. Но обычный. Его гораздо легче представить в супермаркете или салоне сотовой связи, чем в постели с другим мужиком. Эти мелкие шрамы — не то от юношеских прыщей, не то от ветрянки; этот несуразно большой рост; некоторая сутулость; Мирон уже всего его изучил — глазами, руками. Слава без особого стеснения (Мирон находит это просто прекрасным) хватает с кровати подушку и кладет на пол, чтобы встать на неё худыми коленками; тянет домашние, но весьма прилично выглядящие штаны Мирона вниз; спускает его бельё до щиколоток. Пара возвратно-поступательных движений и кровь мощной волной приливает в пах — тут долго ждать не надо. Слава берёт его член в рот. Если и есть на свете высшее блаженство — то вот оно. Чуть сгорбившись, Слава облизывает, обсасывает всё сильнее багровеющую головку, и так бесстыдно, пристально смотрит прямо в глаза. Это смущает и возбуждает еще сильнее, буквально одновременно, стайки мурашек бегают то по спине, то по рукам. Если бы Слава это заметил, наверное, посмеялся бы, но он слишком занят (даже как будто бы увлечён) своим делом. Движения его ловкого, напряженного языка становятся более напористыми, быстрыми и ритмичными; тонкие губы сильнее обхватывают член Мирона, так приятно его сдавливают, движутся вдоль ствола. Над губой у Мирона уже, кажется, проступает пот — надо было открыть окно, но об окнах думать уже поздно, только если шагать вниз с двенадцатого этажа. Необычно жилистая рука Славы обхватывает член у основания, двигаясь в такт языку, губам. Парень берёт ещё глубже, задерживает дыхание то расслабляя, то напрягая горло, и лишь изредка сглатывает эту солоноватую амальгаму смазки и собственной слюны. И этот взгляд, чёрт его дери… Не то что бы кончить от чего-то столь лёгкого было так просто, но Мирон правда больше не может выдержать это напряжение, которое вызывают в нем два светлых глаза, смотрящих прямо на него. Слава утыкается носом в его лобок, но всё равно моргает так редко, словно совершенно не устаёт постоянно смотреть наверх. Ощущая, что напряг не только эмоциональный, но вполне физический, Мирон вытаскивает член изо рта Славы, пару раз шлёпнув им по длинному языку. Приходится, откинув штаны вместе с трусами куда-то под кровать, сесть — иначе судорогой бы свело одновременно обе ноги. Слава тут же садится ему на колени, гнёт спину, прикрывает бесстыжие глаза, размыкает влажные после минета губы… смотрится восхитительно. Он трётся задницей о член Мирона, сжимает тонкими пальцами его плечи, подставляет грудь и даже шею под не слишком-то сильные, даже не оставляющие следов укусы. Быть может, окажись Слава не таким тонким и хрупким на вид, Мирон отгрыз бы ему кусок мяса с плеча в порыве страсти. Но нет — его зубы почти что нежно, едва-едва зажимают белую кожу между собой. Одно Мирону безусловно льстит: неизвестно, как с другими, но с ним Слава реально возбуждается, при чём довольно быстро. Это не женщина, которая может сыграть почти что угодно — стояк так просто не спрячешь, а он у Славы внушительный. Потихоньку напитывающуюся потом футболку Мирон швыряет по другую сторону кровати, ладонями он приподнимает бёдра Славы, чтобы тот позволил снять с него трусы. В такой позе это неудобно, но вполне возможно. Мирон, завалившись на спину, кладёт себе под голову вторую оставшуюся на кровати подушку, пока Слава, так быстро спрыгнувший с его колен, ищет в карманах джинс презервативы. Что-что, а презервативы хорошие, кстати говоря. Ещё одна фишка, от которой рассудок Мирона реально мутнеет: Слава отрывает край металлизированного пакетика зубами и, прижав кончик обильно смазанного контрацептива к головке языком, в одно резкое движение раскатывает его по стволу губами. Такое быстрое, буквально секундное наслаждение, но, мать его, какое. Мирон не может сдержать резкого выдоха, воздуха в лёгких то ли слишком мало и они сжимаются, то ли слишком много и они сейчас взорвутся. Слава забирается повыше и устроившись максимально удобно, направляет член Мирона внутрь себя. Окей, высшее блаженство всё-таки выглядит вот так. Мягкие, но при этом удивительно упругие стенки принимают его внутрь довольно легко, но всё ещё приятно, равномерно сжимают со всех сторон. Слава не торопится скакать на его члене, знает, что Мирон любит потянуть (да и денег лишних не бывает). Сначала амплитуда его движений совсем маленькая, настолько, что Мирону даже хочется разок натянуть его до конца, но Слава с лицом «сейчас всё будет» постепенно увеличивает её, пытается взять какой-то определенный ритм. Слава очень чуткий. По выражению лица (а может интуитивно) он понимает, что Мирону нужно. Иногда он как будто знает это лучше самого Мирона. Он медленно скользит по его члену вниз, но как будто не доведя до конца одно движение тут же начинает другое. Презерватив не чувствуется, он и впрямь очень тонкий, но Мирон знает о том, что эти грёбаные микрометры латекса как будто ограничивают их душевную связь. Да и есть ли там хоть какая-то душевная связь? Какая разница, когда на твой член все активнее насаживается такой потрясающий мальчик? Молодой ведь совсем, а уже в такие дела втянулся. Есть ли у него образование? Какие у него отношения с семьёй? Может, парень или девушка имеется? Это всё Мирону уже тоже безразлично. Хочется просто сильнее, хочется глубже, может быть даже жестче. Слава эти желания вполне улавливает: уперевшись в потную грудь Мирона руками он наконец-то насаживается на его член до конца. Блаженство. Это дьявольски хорошо, и Мирон много чем готов быть обязан, только бы Слава продолжал. И Слава продолжает. Ему это даже по-честному нравится: член у Мирона толстый, как будто идеально подходящий, а кровь в нём настолько густая от возбуждения, что Слава каждую венку на нём чувствует. То выпрямляясь, то отодвигаясь чуть назад, Слава ищет такой «ракурс», чтобы и ему это тоже доставило максимум удовольствия. Мирон уже вошёл в этот вкус: Славе даже не нужно двигаться самому — Мирон сам толкается внутрь, навстречу этим прекрасным ощущениям. Однако ситуация обязывает, и помимо нужного угла проникновения, Слава ищет ещё и такой темп, который совпал бы с этими нервными толчками. Они почти не издают каких-то специфических звуков: только громкое дыхание, как будто синхронное, как будто одно на двоих. Это вполне естественно, особенно при такой скорости, какую они могут развить в постели. — Тебе нравится? Мирон никогда и ничего раньше не говорил во время их секса — сказать нечего было. — Да, — коротко, но всё равно как-то прерывисто бросает Слава в ответ. — Скажи ещё что-нибудь, — скорее предлагает, чем просит Мирон. — Ты красивый, — говорит Слава, замедлившись, но продолжая опускаться на член словно бы автоматически, — Правда, — на всякий случай заверяет он. Изначальный ритм сбился, но быстро вернулся в прежнее русло. Мирон даже был чуть удивлен тому, что бабочки в животе не взлетели все разом. Этот комплимент от не слишком болтливого Славы не вызвал в нем почти никакой эмоции. Естественно: все эмоции были скоплены в головке члена, которая, наверное, уже приобрела цвет поярче любых цветов. Даже Гиацинтов. — Да! — тихо вскрикивает Слава и Мирон сам тут же понимает, почему. Трудно не заметить, когда упираешься членом в чью-то простату. Это чертовски приятно и самому Мирону. Приятно знать, что можешь доставить кому-то такое наслаждение, заставить кого-то так резко вздрогнуть от удовольствия, так сжаться; так сжать свой член внутри. — Твою ж мать, — прошептал Слава, в очередной раз, уже не так резко, насадившись вниз. А потом ещё, ещё, ещё, ещё раз. Это было уже не остановить, двигатель внутренних механизмов обоих пошел в разнос. Ни один из них не смог бы точно сказать что это было, чем они занимались: сексом? любовью? трахались? ебались? Что это был за рай на земле, вот в этой аскетичной, но стильной спальне после бутылки шампанского? Это было так хорошо, что Мирону стало уже абсолютно плевать на всё, он дышал так громко и надрывно, словно пробежал марафон за пару часов, а Слава… Вряд ли он когда-то прежде стонал так громко, но при этом не наигранно. Худые бёдра ходили туда-сюда, он так сильно сжимался, сжимал Мирона внутри себя; он едва не подпрыгивал на его члене каждый раз, когда головка упиралась в ту самую заветную точку, где, видимо, хранился весь дофамин, даримый телу мозгом. Одной рукой Слава всё ещё упирался в плечо Мирона, другой же дрочил себе так быстро, как только мог. Это трудно, выдерживать один ритм сразу в трёх точках, но когда они совпадают, будто парад планет, накрывает так, так… Мирон всё равно кончает первым. Тысячи цветных облаков, будто в трипе, приподнимают его тело и бросают в свободный полет, и эти жалкие пару секунд он не забудет, скорее всего, уже никогда. Точно не забудет до тех пор, пока Слава не переплюнет их, пока Слава не сделает всё ещё круче. Короче говоря, будет помнить ещё неделю. Слава, чувствуя, как горячая сперма заполняет презерватив, так и замирает с открытым ртом. Небольшое замешательство позволяет выигравшему время Мирону заменить руку Славы на свою, довести Славу до оргазма. По стволу текут капли смазки, головка пульсирует, требует движения, трения, хоть какого-то контакта, и Мирон даёт ему этот контакт, это трение и движение; дрочит Славе так, как никогда не дрочил даже себе; и мстит, глядя прямо в глаза, так пристально и настойчиво. Белёсая сперма брызгает Мирону на живот, он выдыхает, убирает руку, небрежно вытирает её о простыни, хотя никогда раньше не позволял себе такого. Уже зная, где лежат влажные салфетки, Слава слезает с Мирона, бережно снимает с гиперчувствительной после такого мощного оргазма головки презерватив, завязывает его, достаёт-таки пачку салфеток из-под кровати, протягивая Мирону. Тот спешно вытирает сперму с себя, пока она не начала подсыхать. Салфетки летят на пол, Слава спешит одеться. — Ты можешь остаться здесь, — словно бы предлагает, а может и уточняет Мирон. — У меня ещё один адрес сегодня, — сухо отвечает Слава. И это отвратительнее любого «нет», «не хочу», даже отвратительнее, чем «интересная история». Хотя, чего тут было ожидать? А влюблённое сердце всегда чего-то ожидает, ничего с этим не сделаешь. Хотелось бы сказать «ладно», да вот только не ладно нихуя. Мирон молчит. Опять сказать нечего. Забыл, идиот, с кем связался; забыл, откуда в его кровати взялся этот парень. — Всё в коридоре, на тумбочке. Губы проговорили это будто бы сами, поэтому не слишком внятно, но Слава, наконец убрав оставшиеся несколько презервативов в задний карман, и так знал, где его честно заработанные. Они всегда в коридоре на тумбочке и всегда заранее. Слава даже не просит за ним закрыть. Он молча уходит. Даже дверь закрывается как будто бы беззвучно. Следующий адрес — буквально соседний квартал. Славе не надо никуда торопиться. Он садится на лавочку у подъезда. Закурил бы, да перед «сеансом» не положено. Он таращит свои светлые глаза в беззвёздное городское небо и из-под век по щекам катятся блестящие слёзы. Может, Слава был бы и рад, если бы сейчас ему в затылок прилетел тяжелый диск и убил к чертям собачьим. Это не любовь, это долговременное фиаско, и получить парой килограмм железа по голове было бы хорошим способом его закончить. — Ты правда очень красивый, — шепчет Слава, ища взглядом то самое окно на двенадцатом этаже.