Надо подождать

раньше в твоих глазах отражались костры

Одна из любимых фраз Ильи: «Надо подождать». Он повторяет её так часто, как священник молитву, несколько раз за сутки. Надо подождать с тильтом, потому что сезон ещё не кончился, рано убиваться. Надо подождать с дорогостоящими покупками, потому что деньги имеют свойство заканчиваться, команды — дизбандиться, и лучше бы сначала лутануть ещё один Рияд. Надо подождать с затестом Бруды в единичку, потому что пока её только Ванёк выкатил, нужно больше информации. Надо подождать, когда Камиль прижимается лбом к его плечу и трогает несмело дыханием ключицу сквозь затрёпанную футболку, потому что они ещё не готовы. И он ещё не готов. Ни к чему: ни к чужой солнечности, сметающей с ног, ни к огромной, бешеной любви, перемежающейся, как ему кажется, с каким-то наивным фанатским восторгом. Следует затерпеть колики в сердце, тахикардию и нехватку кислорода от чужой близости. Следует поверить в то, что выиграет в лейте. Камилю ведь надо ещё немного пообтесаться, пообвыкнуть, перестать смотреть на него, как на божество, восхищаться им так оголтело, и тогда можно будет о чём-то рассуждать. Илья не меняет своего мнения ни тогда, когда Кома срывается к нему со стрима по первому зову, ни когда выучивает, какой кофе надо брать, если настроение у него благодушное, а какой — если они только что вернулись из Бирмингема, где просрали, кажется, всё, что могли. Комино растерянное, вопросительное и просящее, жалобное почти, сопровождённое влажно блестящими глазами: — Илюх? Ты ведь, ну… Ты ведь всё понимаешь, да? …Не пробивает его сердечную сумку, сделанную, кажется, из слоновьей шкуры, не выбивает из него ответов, не заставляет подставиться, хотя только голову поверни — и уже найдёшь чужие губы своими. Илье кажется, он Камиля любит любовью странной, неторопливой, любующейся. На самом деле знает: опасливой. Боящейся обжечься об костры, которые горят на дне чужих зрачков и передают ему приветы сумасшедшими отблесками. Но себе в этом не сознаётся.

теперь лишь настольная лампа, рассеянный свет

Не сразу удаётся заметить, как Кома потухает. Он не девается никуда: пьёт с ним кофе, пачкает ему коврик у порога квартиры грязными колёсами, врывается к нему весь мокрый и с пальцами, перемазанными тефлонкой, когда цепь подводит его и срывается прямо на очередном выезде. Просто теперь Камиль не стесняется смотреть ему в глаза прямодушно и ласково. За этой ласковостью стоит снисходительность человека, который прощается со своей первой любовью, но Илье этого не понять — он-то с собственной единственной никак расквитаться не может, даже не собирается. В одно из кофейных утр, где-то на двух третях доброжелательного рафа с самоироничным лавандовым сиропом, Илья давится молочной пенкой. Все потому, что Камиль спрашивает: — Ты, кстати, не знаешь, есть у Миры кто? Наверное, это попытка выволочь его на ревность. В паутине своих подозрений, в бесплотных, односторонних, вымученных попытках построить с Камилем что-то долговечное, прочное, незыблемое и твёрдо стоящее на балках ментального здоровья Илья видит только детскую наивность, только крюки, которые должны потащить его наверх за живое, и отмахивается: — Какая-то девчонка была. Не знаю. И не спрашивает, по какому поводу весь этот интерес. Отказывается играть в эти игры. Пропускает момент, когда Камиль вздыхает тихонько и рассеянно, удивительно мягко, не солнечно, но тепло улыбается — не ему, а куда-то в окно.

что-то проходит мимо, тебе становится не по себе

Их встречи становятся самую чуточку реже. Илья знает: Кома стримит, как бешеный, Кома надеется, что вот уже скоро, уже в следующем декабре грянет разбан, и тогда, может быть, он сможет потестить себя в компетке. И потому не лезет. Потому думает про себя снова: «Надо подождать». Чёрт его знает, чего на этот раз, но у них впереди — Валахия, Рияд, Инт, на котором, хочется верить, ничего не закончится. Жизнь готовит столько стульев с хуями и пиками, что менять существующее положение дел кажется чем-то неестественным: всем нужно время для того, чтобы разобраться в себе, правда? Тем более, всё почти как раньше. Камиль, в конце концов, именно ему первым записывает захлёбывающееся от эмоций голосовое, когда кончается пятая карта и весь мир выясняет, что Антимаг — контра Войда. Илья слушает: — Пиздец, просто пиздец, я думал, я, нахуй, сдохну, ещё крип этот, как вы, блять, только подумать успели его в глиммер замотать, ебанутые черти? И вообще… А ещё думает. О том, что всё-таки этого было достаточно, что без Малрина — не считается, что встать тяжёлым ботинком на горло Чуньюйю было делом чести, а не великой победой, и слишком много, слишком упорно им тупо везло. Эти две вещи сочетаются у него в мозгах, причудливо скрещиваются, компенсируют одна другую, занимают его целиком. И только самый краешек сознания фиксирует Миру, который уже две минуты что-то сосредоточенно набивает в мобилку. Почему-то ему становится подозрительно. От этого, а главное — от того, что Камиль говорит, говорит, но всё об игре. Правда, обращать на это внимание совершенно не хочется, зачем? Может быть, подкрути он внимательность, разобрался бы в причине своего беспокойства сразу. Уж больно хорошо аватарка, светящаяся с экрана Миры, его близорукому взгляду знакома.

это был новый день — в нём тебя нет

* * *

раньше в твоих глазах отражалась ночь

теперь, когда за окнами ночь, твои глаза спят

— Тише. Ты чего та-тарабанишь? Мира выходит из своей комнаты, а не впускает внутрь, и уже это — странно. Он помятый, сонный, смотрит расплывчато и без фокуса, но Илье, в целом, похер. Всё же по делу. — Да пофиг, нет? Слушай, дай я тебе покажу, там Себ такое надрафтил, может, нам тоже… От его звучного, чёткого, где-то даже перевозбуждённого — паровоз «Илюха» заводится всё крепче, затягивает пояса всё туже перед Риядом — голоса Мира морщится ещё сильнее и плотнее запирает за собой дверь комнаты, будто что-то там прячет. — Илюх, ночь. Громкость сбавь, ты е-ебанулся? Какое «н-надрафтили», какое «посмотрим»? Илья почти обижается. У них буткемп, они не то, что света белого, даже игрух других не видят, кроме Доты, о чём речь вообще? В любой момент надо быть готовыми и пикать, и драфтить, и думать, что пикать и драфтить. А время вообще детское — первый час. — Не ной, ладно? Просто позыришь, и я от тебя отвалю. Давай, щас я тебе… Мира спит на ходу, у Миры реакция нулевая, и Илья легко переступает через личные границы, чтобы надавить на дверную ручку, толкнуть дверь с оглушительным скрипом, сделать шаг вперёд. Над ухом раздаётся недоумевающее, или скорее уж охуевающее и предупреждающее шиканье, но оно уже не требуется — он застывает сам, как будто ему ровно по темечку прилетает каска Вичухи. Очевидно, она отскакивает от Миры или от косяка, потому что бьёт по виску снова и снова, станит, оглушает острой физической болью. В постели Миры, завернувшись в одеяло едва ли не до самого носа, сопит Камиль. Это совершенно точно он, перепутать невозможно: на совершенно умиротворённое, расслабленное лицо, на плотно прикрытые и даже не подрагивающие рефлекторно веки, на распухшие ото сна губы падает полоска яркого жёлтого света из коридора. — Ты поехал совсем. Иди к себе, а? Траву потрогай, тоже п-поспи, я хуй знает, зачиллься, ок? — А вы, в смысле, чё тут?.. Мира не ждёт, когда от него отстанут, и, видимо, слишком верит в чужую порядочность. Ныряет в комнату, падает на свою половину кровати, поправляет на Коме одеяло коротким, удивительно бережным, выученным жестом. Эта сцена выглядит настолько интимной и одомашненной, что Илье кажется, будто он подсматривает за самой жёсткой и извращённой порнухой с двумя кулаками, засунутыми в одну задницу. Глядеть на всё это почему-то неловко и стыдно. — Мы — ничё. Я Диме н-не скажу, что ты мне спать не даёшь, а ты не скажешь, кто мне спать помогает. Договор? Илье хочется предложить ему скупить все снотворные на планете, если имеются такие тяжелые проблемы со сном, что нужен целый Камиль рядом. Но глотает вместо этого все слова и захлопывает за своей спиной дверь, не отвечая даже кивком. Это ведь временно, так? Надо просто подождать. Может, чуть дольше, чем он рассчитывал.

и вот, на рассвете ты не заметил, как начался новый день

Через неделю Мага ненавязчиво спрашивает его, умудряясь запихнуть в себя четвертый тост с джемом, но не собственное любопытство: — Я Комыча с утра видел. Не знаешь, чё он тут? Реально, что ли, с Мирой? И Илья не отвечает ничего. Все ещё надеется, что это массовая галлюцинация, вирусная шизофрения, распространяющаяся по буткемпу. А потом всё становится известно всем. Вообще всем, даже Диме, который выписывает Коме семейный, смеющийся поджопник, когда впаливает его опять втихаря съёбывающим рано утром. Через день после этого Илья не вовремя вваливается в практис, заставая их целующимися жадно и голодно. Ещё через день узнаёт, что стоны у Камиля тонкие, нежные, трепетные. Вызывающие и возбуждение, и мурашки по всему телу, и ноющую боль под мечевидной косточкой, отказывающейся и дальше скреплять его рёбра, когда от тотального неприятия произошедшего они пытаются распахнуться подобно ставням, в которые бьётся ураган.

ты до сих пор в старом — там нет никаких преград

Ком, кофе пить пойдёшь с утра завтра?

[02:32]

Я пиздец а то, проветриться хочу

[02:33]

Девять вкатал, половину вдаблил, почти всё просрал

[02:34]

Не, Илюх [03:08] Что просрал, соболезную. Но у меня планы [03:09]

Что за планы-то такие срочные с утра?

[03:09]

Мира хочет домой скататься до турика [03:25] Обещал с сестрой познакомить, всё такое [03:26] Вот шмотки щас собираю, вылетаем с утра [03:26] Илья пялится в экран невидяще, мучительно долго. Не замечает, что вместо того, чтобы теребить кнопки на клавиатуре, мусолит уже вторую подряд сигарету, не замечает заевшей на повторе песни, не замечает, что изгрызает все губы в кровь. Просто перечитывает и перечитывает три ровные строчки, пытаясь взять в толк их содержание и ответить себе на вопрос о том, в какой момент он всё проебал. В конце концов он печатает, не чувствуя пальцев:

Ок

[03:49]

Тапает по энтеру и до фиолетово-красных пятен закусывает мякоть ладони, чтобы сдержать вой. Но через секунду осознаёт, что драматизирует. Оказывается, воя в нём нет. Ни воя, ни крика, ни боли, ни обиды. В нём нет даже его самого — одна только оглушающая, тоскливая пустота, напоминающая уродливую дыру из-под выдранного из тела сердца.