Громче

— Громче, — мягко командует Кавех ему на ухо — и натягивает за волосы, заставляет прогнуться в спине. Аль-Хайтам лишь ахает — голос у него прорезается только когда немилосердная, тяжелая рука снова опускается ему на бедро мощным шлепком. Он вскрикивает, а Кавех лишь смеется. — Молодец. У тебя так хорошо получается… давай, покричи для меня. Аль-Хайтам кусает губы и пытается вырваться из хватки. Кавех не дает ему это сделать, наклоняется, мощно прикусывает за плечо и держит, держит так, пока Аль-Хайтам не издает всхлип, поддаваясь. У него кружится голова, зудят корни волос и во рту слишком пересыхает, но Аль-Хайтам не готов сейчас просить Кавеха отпустить его и подать воду. Слишком хорошо — мышцы во всем теле напрягаются, и Кавех очевидно любуется, расчерчивая спину острыми ногтями. Кавех любит его мучить — а Аль-Хайтам любит принимать эту муку, от которой так сильно дрожит все внутри. Кавех еще не входил в него — только растягивал, долго, слишком тщательно, погружая пальцы до конца и медленно вытаскивая. Сейчас он и вовсе игнорирует тот факт, что Аль-Хайтам так тщательно раскрыт для него — нет, он снова бьет по бедру, и какой бы хрупкой ни была рука Кавеха в обычной жизни, сейчас Аль-Хайтам снова взвивается вверх только от одного движения. Кавех заглаживает след, а потом и вовсе опускает голову, сначала прикасаясь губами к каплям пота на спине, проходится влажным языком вниз — и без малейшей жалости кусает, оставляя на ягодице яркий след. Аль-Хайтам вскрикивает в голос — и это, кажется, удовлетворяет Кавеха. Он снова толкается пальцами внутрь: много, хорошо, и Аль-Хайтам даже улыбается, выставляя бедра вверх — насколько позволяет Кавех. — Так тебе нравится, — подтверждает Кавех и толкается еще, еще — медленно, зато резко и глубоко. Аль-Хайтам стонет, чувствуя, как только сильнее натягивается рука в волосах. С каждым движением хлюпает смазка, он знает, как Кавеху нравится звук, и сжимается, сдавливая его пальцы. Кавех — наверняка с мягкой улыбкой на губах — гладит его по волосам. — Не можешь больше? — ласково спрашивает он. Аль-Хайтам кивает — и знает, что будет дальше. Кавех кусает его снова, и так он сжимается еще сильнее, до легкой боли. Кавех понимает это первым и немедленно целует, отвлекает так, чтобы вышло расслабиться, и сдвигается коленями по кровати, на ухо ему выдыхая. — Можешь. И задает бешеный, невозможный ритм, складывая пальцы безнадежно правильно, Аль-Хайтам скулит, чувствуя, как подушка мокнет из-за его слез, но продолжает выгибаться, пока Кавех расписывает его плечи поцелуями и легкими укусами. Слишком много, слишком хорошо, звуки снова становятся слишком тихими, и Кавех очевидно не собирается с этим мириться. Он снова кусает — в загривок, жестким, животным жестом прихватывает и удерживает, и не двигает больше пальцами, пока Аль-Хайтам снова не находит в себе силы расслабиться. Сейчас не больно, сейчас хорошо, и промедление снова заставляет скулить — а Кавех разжимает зубы. — Я плохо тебя прошу? — спрашивает он и трется щекой о плечо Аль-Хайтама. — Дорогой, я так редко слышу тебя сейчас во весь голос. Ты привык сдерживаться, но, — он зализывает, зацеловывает собственный укус, — я хочу, чтобы ты себя отпустил. Тогда ты получишь, чего заслуживаешь. Воздух вырывается из легких. Аль-Хайтам шепчет — Кавех-Кавех-Кавех — и стонет, выдавливая из себя этот стон. У него разгоряченные губы, которые он не может перестать облизывать сухим уже языком, от каждого движения пальцев внутри его ведет, и он старается не сдерживать это — ломает свою же привычку. — Хорошо, — шепчет Кавех и мягко целует его в бедро. — Хорошо, ты у меня такой молодец… попроси меня? Сможешь? Аль-Хайтам поднимает голову с явным трудом — и они сталкиваются взглядами. Приходится набрать воздуха в грудь и попросить, не пытаясь спорить: — Кав… Кавех. Пожалуйста. Он ждет привычного "пожалуйста, что", но Кавех, видимо, сам устал ждать — потому что он перебирается за спину Аль-Хайтама и похлопывает его по боку, призывая приподняться. Кавех размещает две подушки под его животом, и это даже слишком — член проходится по мягкой ткани, усиливая все ощущения в разы. Им потом нужно будет сменить белье… но это будет потом. А сейчас Аль-Хайтам выставляет задницу, и горячая рука скользит по его спине. Кавех прижимается к нему бедрами — показывая, насколько он возбужден, показывая, как же сильно он хочет. Член оставляет на бедре влажные капли, и Аль-Хайтам нетерпеливо толкается бедрами назад — так сильно он хочет. Кавех ахает — и тихо смеется. — Потерпи, милый, — говорит он ласково и проводит головкой члена между его бедер. — Ты все заслужил. От первого же толчка они стонут оба, в голос, и Кавех наклоняется, впиваясь губами в шею, оставляя очередной засос. Нужно несколько секунд — и Кавех знает об этом, дает нужную передышку. Аль-Хайтам сжимается внутри, тихо постанывая — и только после этого Кавех бьет бедрами по бедрам, входит до конца. Тяжелый шлепок яиц оказывает гипнотическое воздействие, и Аль-Хайтам принимает Кавеха — он обожает его принимать, обожает, во имя Бездны, его член, как глубоко он ощущается, как Кавех держит его всем собой. Это потрясающее ощущение — до искр из глаз от особенного удачного толчка. Аль-Хайтам стонет громче и двигает бедрами сам — ему мало, мало, мало, он хочет, чтобы Кавех был сильнее и быстрее, но, как только он пытается настроить нужный ритм, Кавех впивается сзади в его волосы. — Нет, — говорит он ровно и спокойно. — Это я трахаю тебя. У тебя сегодня нет своей воли. И я все еще хочу тебя слышать. Он отвешивает еще один шлепок по бедру и, вопреки своим словам, ускоряется — зато выбивает из Аль-Хайтама долгую череду стонов, на каждый толчок, что так замечательно ощущается внутри. Кавех знает, как делать это правильно, и сейчас он старается держать ритм, немилосердно оттягивая Аль-Хайтама за волосы. Кавех почти натягивает его на себя, мнет свободной рукой бедра и наверняка кусает губу. Вряд ли ему самому просто держаться. С него станется кончить и еще долго мучить Аль-Хайтама пальцами, до и после оргазма, размазывая сперму по бедрам, вылизывая все. Кавех обожает пользоваться своим языком, а сегодня он еще не делал этого — и Аль-Хайтам не может предугадать его планов. Но пока Кавех продолжает — быстро и жестко, Аль-Хайтаму кажется, что после он не сможет ходить, и вовсе не от боли. Просто все тело немеет и трепещет. Просто, одновременно с этим, каждое прикосновение сводит его с ума, и он цепляется пальцами за простыни, так, что на каком-то, особенно удачном движении, рвет их со вскриком. Кавех смеется — и снижает темп под мучительный скулеж, снова накрывает Аль-Хайтама всем телом, опираясь на локоть, шепчет горячо на ухо, со смешком: — Нет, милый, не волнуйся… я не хочу мучить тебя больше, — он целует Аль-Хайтама за ухо и трется носом. — Я хочу, чтобы тебе было очень-очень хорошо. И толкается иначе. Идеально. Так, как надо сейчас. Кавех теперь вбивается до конца, оттягивает движение и делает это снова, он едва двигается внутри, едва вытаскивает, зато теперь каждый удар отключает мозг. Аль-Хайтам открывает рот, чувствуя, как по языку стекает слюна, и всхлипывает от очередного мощного толчка, теряя себя в этом. Он старается сжиматься, но это почти бесполезно. Кавех растрахивает его, мастерски и умело, он знает, как лучше, он сегодня управляет всем — а Аль-Хайтам лишь слушается, вжимаясь теперь щекой в простыню. Он снова плачет, и это так хорошо, это слезы облегчения текут по его щекам, и он давится ими, исходя на тихие всхлипы, пока Кавех целует его плечо. — Такой молодец, — выдыхает он горячо. — Мне так нравится тебя держать… нравится делать тебе хорошо. Когда Кавех просовывает руку между подушками и накрывает его член, Аль-Хайтама сбрасывает в рыдания, и он даже не знает, достаточно ли они громкие. Его всего трясет, он сжимается уже почти инстинктивно, и оргазм приходит не вспышкой — а долгими, мучительными волнами, последняя из которых почти выбивает Аль-Хайтаму сознание. Он падает, не способный уже пошевелиться, а Кавех шепчет еще что-то — и выходит, обводя по кругу наверняка красные уже мышцы, будто его прикосновение способно успокоить. Спину обжигает горячим и влажным, и Кавех опускается, прижимая его к себе. Так можно уткнуться в его грудь и продолжить рыдать, цепляясь пальцами — чтобы Кавех ни в коем случае не отпускал, не уходил, чтобы он принял эту эмоцию. Чтобы он был рядом. Уже потом, когда Аль-Хайтам бессильно обмякает, Кавех приносит ему воду и вытирает влажным полотенцем спину и бедра. Испачканные подушки он сбрасывает на пол, и заставляет Аль-Хайтама пить — понемногу, по одному глотку. Поцелуй, который он дарит, лишь легкое прикосновение губ, не более. Кавех заворачивает их обоих в плед, сплетая ноги, и теперь Аль-Хайтам уже может дышать, не захлебываясь слезами, а заодно — рассматривать довольную, одновременно сытую и мягкую улыбку. — Ну как тебе? — спрашивает Кавех тепло, тянется, чтобы потереться носом об его нос. — Ты был очень, очень хорош. Аль-Хайтаму приходится задуматься над ответом — и он медленно кивает себя, слегка откашливаясь. Нужно будет попросить еще воды. — На мой взгляд, — говорит он, смотря прямо в глаза Кавеха, и коротко усмехается, — я могу еще громче.