Свет Макса Ферстаппена

Мы были одни во всей Вселенной.

И это счастье длилось бесконечно...

Ну, всего какие-то 33 секунды.

⸻♡♡♡⸻

Макс чётко помнит свой первый раз. Первый раз, когда у него ни с того ни с сего, как ему казалось, произошла паническая атака. Ему было двенадцать. Тогда у него не получилось выиграть гонку из-за неисправности карта. Он знал, что для отца единственным оправданием проигрыша могла быть только смерть. Его не волновало благополучие сына. Перегрелся двигатель? Продолжай гонять так, чтобы не перегрелся ещё больше. Сломана рука? Управляй другой. Сломаны обе? И без них справишься. Шлем раскололся? Катайся так, ведь в мозгу у тебя тоже «трещина», живёшь же как-то. Всё было просто. Не ошибайся. Ошибаются лишь идиоты. Ошибся? Ты не мой сын. Важно было идти до конца, выжимать из себя всё, что возможно и невозможно. Прямо, как на войне. Может быть, даже хуже. Ноль сочувствия, понимания, сострадания. Боль, боль, боль и только боль. Физическая и моральная. Как говорил его отец, истинное познание проходит через боль. Правда, он никогда не уточнял, что они познают. И познают ли вообще. Он помнит, как убегал. Убегал от отца и его агрессивного взгляда. Он осознавал, что наказание было неизбежным, но ему хотелось отсрочить свою казнь хотя бы на несколько минут. Чтобы не слышать явное презрение в голосе, шлепки ремня об его детский зад, извращённые оскорбления. Просто бежал, несмотря на усталость. В шлеме, костюме, перчатках, которые после гонки весили почти тонну. Так ощущалось. Никто не обращал на него внимания. Все уже привыкли. Все знали Йоса и боялись его. Боялись противостоять Вселенскому Злу. Кроме одной семьи. Гараж Леклеров явно отличался от остальных. Там всегда было светло и уютно, хоть в воздухе и стоял запах топлива, масла и смазок для колёс. Это было естественно. Инструменты, банки с красками, тряпки лежали в идеальном порядке. Вокруг царила чистота. Порой Макс боялся переступить их порог, не желая испачкать или испортить всё своим присутствием. Однако они принимали его в любой день, в любое время суток. С ними было легко. Они знали правду. Макс буквально влетает в гараж, чуть ли не снося главу семьи с ног. Тот не злится. Притормаживает своей сильной, но нежной рукой. Он всё понимает. — Опять отец? — спрашивает Эрве, взволнованно оглядывая мальчика с головы до ног. Макс судорожно кивает. Приподнимает визор, чтобы посмотреть мужчине в глаза. Эти голубые глаза не полны злости, как у его отца. Смотреть на него не страшно. — Извините. — всё, на что его хватает. Голос пропадает моментально. — Беги к Паскаль. Она там с мальчиками. — Леклер старший указывает в глубь гаража, на дверь, ведущую в «комнату отдыха», как они всегда её называли. Ему дважды повторять не надо. Через несколько секунд он оказывается внутри, прислонившись спиной к двери, тяжело дыша. — О, Макс, дорогой. Мы рады тебя видеть. — Паскаль замечает его сразу же. Не то, что его отец. А ведь он даже звука не издал. — Снова нужно спрятаться? — она разговаривает мягко, спокойно. Звучит по-доброму. Как его мать, которую видит он раз в три месяца при лучших обстоятельствах. Отец запретил. Говорит, он и так девчонка, нечего с бабами общаться. Особенно, если эта «баба» – мать. Поэтому получается так, что Паскаль он видит чаще, чем родного себе человека. Она его любит. Он её тоже. Она делает вкусные печенья. Которые ему тоже нельзя. Сегодня вся семья в сборе. Лоренцо тоже сумел прийти, оторвавшись от учёбы и работы; Артур, как самый мелкий, всегда был там, где была его мама; ну и, конечно же, Шарль – главный герой или причина, по которой все они собрались здесь. Леклеры очень дружные. Макс завидует. Чуть-чуть. Они лучшие. Он не замечает, как выпадает из реальности, однако вскоре просыпается от облегчения в голове. Лоренцо аккуратно снимает его шлем, треплет по волосам. — Ничего, всё будет хорошо. Вырастешь, забудешь про своего отца. Мне очень жаль, что всё так происходит. — он расстёгивает липучку его гоночного костюма, а также приспускает молнию. — Ты сильный мальчик. — Спасибо… — шепчет Макс, наконец-то отрываясь от двери. Он смотрит на Паскаль, ожидая, что та скажет, куда ему идти. — Мам, я пойду разберусь. Чувствую, этот… нехороший человек будет доставать папу. — избегая ругательств при ребёнке, Лоренцо отдаёт шлем матери, а сам выходит в гараж. Спокойно. Значит, он ещё не пришёл. Артур наблюдает за всем издалека. Молчит. Занят своей новой машинкой. Он отлично играет в прятки. К сожалению, они играют в них лишь тогда, когда нужно спрятаться от его отца. Это немного весело. Шарль – хороший мальчик. Однако в Максе он видит главного соперника, поэтому всегда держит дистанцию. Хотя по его лицу видно, что он тоже волнуется. У него большое сердце и большие глаза. Макс хочет дружить с Шарлем. Он надеется, что когда-нибудь они по-настоящему подружатся. Ведь Шарль похож на солнце, которого ему так не хватает. Паскаль сажает Макса в большое мягкое кресло. Оно удобное, в отличии от того холодного стула, к которому его привязывает отец, чтобы прочитать лекцию о лузерах и боли. Она снимает с него обувь и надевает шерстяные носки. На улице холодно. Мокро, ветрено. Отец так не считал. Он сказал, что он должен радоваться тому, что у него есть одежда. Макс искренне радуется, что пережил октябрь. — Я проверю наших мужчин, а вы, мальчики, ешьте печенье с молоком. — она смотрит на него, гладит его по пшеничным волосам, торчащими во все стороны. Так делает отец, когда выпьет. При условии, если не слишком много. Тогда он начинает раскаиваться и объясняться, обещать, что всё это ради его блага. Максу хочется в это верить. Однако как только он выпьет чуть больше, он зачем-то просит его раздеться догола и лечь на живот. Потом бывает больно. Отец уверяет, что с возрастом это станет приятно. Макс надеется. Паскаль уходит. В комнате остаются они втроём: Артур, Шарль и Макс. Наступает неловкая тишина. Артур устраивает паркур своей машинкой по пустым бутылкам на полу. Ему по барабану на происходящее, он просто рад быть в центре чего-то важного. Шарль не смотрит на него. Ему стыдно и больно. Он выиграл сегодняшнюю гонку. Он знает, что не должен извиняться за свои способности, но то чувство, которое возникает у него где-то внутри, когда он видит забитого и испуганного Макса, вызывает сильные эмоции и желание помочь. Он сомневается, что это – хорошо, сопереживать противникам. Одной из прелестей этой комнаты были встроенные колонки, имеющие связь с главным помещением гаража. Это было удобно для всех. Отец мог звать сына или жену без лишних движений, если нужна была помощь. Обратной связи не было, однако такое устройство помогало узнавать обстановку. Колонки начинают шуметь и Шарль с Максом одновременно поворачивают голову в сторону исходящих звуков. Артур витает где-то в своём мире. — Где мой пиздюк? У тебя что ли? — грубый и резкий голос отца заставляет Макса вздрогнуть. Он уже здесь. — И тебе добрый день, Йос. — непринуждённо отвечает Эрве, явно не собираясь выдавать мальчишку. — Был бы добрым, если бы мой сын не был бы конченным неудачником. — без сожаления произносит Йос. Макс чувствует, как тот кипит и плюётся. Он встаёт с кресла, чтобы выйти. Однако как только он собирается сделать первый шаг в сторону двери, детская рука мягко останавливает его. Он поднимает взгляд и видит Шарля, удерживающего его, не дающего уйти. — Сиди здесь. — два простых слова. Шарль не был многословен, но всё то, что он говорил, имело свой вес. Макс повинуется только потому, что ему страшно. Он не хочет видеть отца ни сейчас, ни через час, ни через день. — С твоим сыном всё в порядке. Ты слишком строг к нему. — Не твоё ёбаное дело, Леклер. Где мой сын?! Пальцы Макса впиваются в ручки кресла. Ладони потеют. Его тело напрягается до нельзя. Щёки краснеют. Он чувствует, как его горло сжимается, и ему становится трудно глотать. Ноги будто ватные. Страшно. Мысли хаотичны и пугающи. Ему кажется, что на его грудь упал самый тяжёлый камень во Вселенной. Дышать становится невозможно. В глазах темнеет. Он больше ничего не слышит, кроме того самого отвратительного звона в ушах. Внутри разливается чувство надвигающейся катастрофы. Неизбежность. Безысходность. Макс думает, что умирает. Он и не против, если честно. Слишком мучительно. Он задыхается, жадно хватая воздух. Не помогает. Жарко. Очень жарко. В лёгких пожар. Он прикрывает веки, готовый сдаться. — Мама… — шепчет Макс, не ощущая слёз на своих щеках. Лицо будто онемело. — Мама, прости меня… Вдруг становится тихо. Неестественно тихо. Это душа покидает тело или он уже в раю? Он чувствует, как кто-то накрывает его ладони своими. Наконец-то тепло. Приятно. — Макс… Макси, посмотри на меня, пожалуйста. — ангельский голос разрывает вязкую тишину. Он точно в раю. — Макс… Макс открывает глаза и видит Шарля. Он светится. Божественно светится. Ангел-спаситель. Ангел, который сидит на корточках перед ним, говорит что-то. Он пытается слушать. Правда, пытается. Тяжело оторваться от его лица. Как не смотреть? Шарль – недосягаемое произведение искусства. Конечно, чёлка неряшливая, но кого это волнует? Это ведь Шарль. Его хочется потрогать. — Макс, послушай меня. Макс… — то, как он произносит его имя. С выразительной буквой «а». Это так красиво. А ещё Шарль до сих пор держит его за руки. Никто никогда так не делал. Макс слабо кивает, чтобы показать, что он его слышит и готов слушать. — У тебя паническая атака. — медленно шепчет Леклер, наблюдая за каждым нервным движением соперника. — Я буду задавать вопросы, а ты постараешься на них ответить, ладно? Ферстаппен снова кивает, неуверенный, что поймёт все слова, которые услышит. У них с Шарлем есть явные проблемы с английским. В большей степени, из-за разницы акцентов. Картавые французские и грубые голландские ноты часто становятся причиной их споров на подиуме. — Какие пять вещей ты можешь увидеть, не поворачивая головы? Макс пытается сфокусироваться. Спустя несколько минут, он заставляет себя ответить. — Стена… э… стол… стакан с молоком… шлем… тебя… — он тяжело дышит, но справляется со своей задачей. — Отлично, молодец. Теперь скажи мне, какие четыре звука ты можешь уловить? На слове «молодец» Макс замирает. — Дождь, колонки, кондиционер, твой голос… — Хорошо. Три вещи, до которых ты можешь дотронуться, не меняя своего положения? — Кресло, свой костюм, ты… — Макс переплетает их пальцы, не задумываясь о том, что ведёт себя странно. Контакт с Шарлем успокаивает. Леклер не отстраняется и не выдирает руку, как ошпаренный. Макс уверен, другие парни с картинга посмеялись бы над ним, если бы он схватил их за руку. Шарль очень добрый. Его губы расплываются в мягкой ослепляющей улыбке. Макс не может решить, кто он – солнце или ангел. Может быть, два в одном? — И последнее, два запаха, которые ты можешь почувствовать? — Печенье и твой одеколон… Шарль сжимает его ладонь сильнее. — Лучше? Если тебе нужны объятия, просто скажи. Это важно для твоего здоровья. Мы не хотим, чтобы приступ скоро вернулся. — А можно? — робко интересуется Макс, пытаясь сдержать дрожь. — Конечно. — он не сомневается в своём решении, раскрывая руки для объятий. Макс моментально соскальзывает с кресла, оказываясь на одном уровне с Шарлем, буквально падая в его объятья. Он его ловит. Со стороны кажется, что он мягкий и хрупкий, но это не так. Макс чувствует, как напрягаются его мышцы и то, как сильно он прижимает его к себе. Его давно не обнимали. Шарль тёплый. Не хочется выпутываться из его объятий. Да и вроде сам он не против. Всё хорошо. Макс может дышать. Он расслабляется. Проходит несколько минут и Леклер отстраняется первым. Ферстаппен не винит его. Артур смотрит на них, как на полоумных. — Фу, вы как мама с папой. Мальчики так не делают. — писклявым голосом произносит младший с заметным отвращением на лице. Макс краснеет. Шарль смеётся. — Ты ходишь под себя, когда катаешься. Мальчики так не делают. Верно, Макс? — он смотрит на него, в зрачках мелькают смешинки. Макс слегка улыбается. — Точно. Настоящие гонщики терпят до конца. Артур смущается, промолчав, возвращается к своим безделушкам. Позже они с Шарлем вместе смотрели Формулу-1 на маленьком телевизоре и поедали печенье. Леклер наблюдал за Феррари. Макс не знал, за кем наблюдать. Он тоже любил Феррари, однако отец запрещал ему болеть за них. Он говорил, что Ред Булл лучше. Макс ему не верил. Двадцатишестилетний Ферстаппен запомнил этот день, как один из лучших в его жизни. Ведь тогда он сумел дотянуться до солнца и дотронуться до ангела. Двадцатишестилетний Макс определённо знает, что они так и не подружились. Может, это и к лучшему. Однако сейчас они оба сидят на кровати в номере Шарля. И ему плохо. Его солнцу плохо. Кажется, у него паническая атака. Макс без понятия, что делать. Им не по двенадцать лет, объятья не помогут. Врачей звать тоже не вариант. Слухи разнесут. Им обоим только хуже будет. Ферстаппен пробует заговорить ещё раз. — Шарль… поговори со мной. Чарли… — на удивление, на этот раз Леклер поворачивает голову в его сторону. Он дрожит. Еле дышит. — Ты позвонил мне, задыхаясь, просил прийти, чтобы поговорить. А теперь молчишь? Я не знаю, как тебе помочь. Я плох в эмоциональном плане. — Макс решает всё-таки подвинуться ближе и приобнять его за плечи. Это единственное, что он может сделать. — Я устал… Я ненавижу себя… — шепчет Леклер, опуская взгляд на свои напряжённые руки. Он удивлён, что до сих пор не навредил себе во время одного из подобных приступов. — Ты говоришь странные вещи, Шарль. Почему ты ненавидишь себя? Ты должен понимать, что твоё время ещё придёт и ты станешь чемпионом… — Если бы дело было в гонках, я бы не переживал так сильно. Я уверен в своих способностях… в большинстве случаев. — Шарль молодец. Он держится. И он божественно выглядит, даже если и потрёпан немного. Макс всё ещё считает его ангелом. — Тогда в чём дело? — Недавно я узнал о себе одну вещь. После этого мне стало неприятно и тошно смотреть на себя в зеркало. Хотя если я увижу это «качество» в других, я не чувствую ничего подобного… Ферстаппен сжимает его плечо крепче. — О каком качестве мы говорим? — Максу хочется запустить пальцы в его мягкие волосы, однако он практически уверен, что это неуместно. Всё-таки они уже не дети, такое будет непростительно. — Обещай мне, что не засмеёшься? Не расскажешь никому? — Ты же знаешь, я против разноса сплетен. Всё, что ты скажешь в этой комнате, останется в этой комнате до нашего отъезда. Потом мы это заберём с собой и будем держать под сотнями замков. Обещаю. Шарль набирает воздух в легкие, а после громко выдыхает. — Я… я – би. Бисексуал. — он жмурится, пытаясь спрятаться от внешнего мира, но несмотря на это, он осознаёт, что это было намного проще, чем он думал. — И что в этом такого? — Макс успокаивающе поглаживает его по спине. — Мне нравятся не только девушки. Парни тоже. Реже, чем девушки. Всё равно, достаточно часто засматриваюсь на парней и… эти желания странные. В общем, я би… — Леклер словно оправдывается и Ферстаппену такое не нравится. Он должен понять, что всё в порядке. Поэтому достаёт свой «козырь». — Я – гей, Чарли. Мне нравятся парни. Точка. — Стоп, что?! — его и так большие глаза, становятся ещё больше. — Я никогда и не скрывал это, но и не вёл себя открыто. Думал, это очевидно. — он буднично пожимает плечами. Шарлю становится легче. Он не один. — А как же твой отец? Он в ярости? — Не думаю. Скажем так, он сам приложил руку к этому. Так что он не имеет никакого права возмущаться. — Не понимаю… — Лучше и не надо. Макс слегка улыбается. Шарль улыбается в ответ. Рука первого до сих пор держит второго в каких-то полуобъятьях. Ферстаппен размышляет о том, какой красивый именно его Леклер. Если он вообще имеет право называть его так. Однако он точно знает, что любит этого мальчишку с детства. С момента, где они семилетние подрались за место на подиуме, прошло почти девятнадцать лет. Шарль – его свет во всех смыслах. Он считает, что ему самому стоит об этом знать. — Чарли, ты – солнце. — произносит Макс, не отводя взгляда. Шарль улыбается шире. На это можно смотреть бесконечно. — Тогда ты – луна. Без Луны Земля бы не справилась. — Если бы не было Солнца, не было бы и Луны. Последнее, что они помнят – нежные прикосновения тёплых губ, украденные улыбки и влажные следы на покрасневших щеках.

⸻♡♡♡⸻

Теперь Макс понимает, что познание приходит не с болью, а с нужными людьми.

КОНЕЦ

24.06.2024