стрелы сердца камни пробивают

      Когда-то у Хёнджина было несколько огромных шкафов с вещами. Клан Йеро определенно был не особо богат, но и недостаточно беден, чтобы жаловаться; денег, чтобы обеспечить маленького Аямэ и нескольких родственников, хватало. В основном, одежду ему покупал Асами – новый супруг отца, воспитавший мальчика с младенчества и вскормивший своим молоком, которого омега не стесняясь звал папой. По рассказам Асами, мать Хёнджина, Йеро Кисара, вышла замуж за его отца насильно – мужчина был ей противен до скрежета зубов, в то время как Йеро Исаму жену боготворил. Однажды альфа познакомил Кисару со своим братом, в которого женщина влюбилась без памяти, и как итог: влюбленные сбежали под покровом ночи на четвёртую неделю жизни малыша Аямэ, оставив не только младенца без матери, но и Исаму без возлюбленной, навсегда вырвав его сердце, взрастив в нём чёрствость. С тех пор каждый раз, когда мальчик спрашивал о матери, глава Йеро приходил в ярость, до слёз пугая сына. Асами наняли как кормильца через несколько дней после побега, омега привязался к малютке и спустя несколько месяцев, когда брак признали недействительным, вышел за Исаму, сменив фамилию Юн на Йеро.              Гардероб Аямэ состоял из красочных кимоно: красных, украшенных драконами и кленовыми листьями, — самым красивым был бордовый утикакэ, свадебный наряд (Хёнджин выбросил его в первый же день после свадьбы, потому что, несмотря на всю свою красоту и то, что на его покупку Исами отдал последние деньги, он ощущался как тяжёлая цепь, приковавшая его к ноге мужа); голубых, с вышитыми Асами облаками и узорами волн; и розовых, с очаровательными лепестками сакуры на подоле — символом нежности, юности и ещё не ушедшего детства. В них он ходил по дому в присутствии гостей, по праздникам и наряжался в них же на званые вечера. Того требовал какой-то странный, принятый сотни лет назад свод правил семьи Нишимура: все омеги только в кимоно. В остальное же время одежда Хёнджина была обычной, но весьма закрытой. Именно праздничная одежда занимала столько места. Сейчас же он смотрит на свой едва заполненный чемодан, с которым поедет к Лино, и на рюкзак с одеждой сына, спящего на диванчике.              — Готов? – Феликс кашляет, отвлекая от мыслей. Хёнджина часто уносит в какие-то воспоминания, будь то затрещина от отца, прогулки с Асами по усеянной лепестками вишни дороге или первый день вынужденного замужества. Хочется, чтобы бесконечные образы перестали преследовать, да они тяжёлой поступью следуют по пятам. – Мне дать тебе что-нибудь?              — Не хочу тебя обдирать, – не соглашается на милость Хван. – Половина из всей моей одежды и так принадлежала когда-то тебе.              — Я предлагал купить тебе новое. Ты отказался, – Ли со вздохом приближается, заглядывает внутрь чемодана и убирает тёмную прядь с лица омеги, ласково приглаживает его высокий лоб. – Мне не жалко.              Мужчина в ответ на его слова кротко улыбается, растянув уголки пухлых губ. Он сбежал из Токио на третьем месяце, ещё две недели скитался по Сеулу, прятался в сомнительных местах, пытался подрабатывать, пока ограбление не вынудило его искать единственного, кто был действительно способен его укрыть, – Феликса. Как беременный омега, он был подвержен огромному стрессу, и из-за этого имел шанс потерять ребёнка; относиться к нему стоило в несколько раз бережнее, чем к другим, и необходимость в присутствии альфы была у Хвана повышена. Вынашивая малыша, многие нуждаются в защите из-за своего уязвимого состояния, и чтобы чувствовать её хотя бы немного, они строят себе гнездо. У Хёнджина сил на это не было, Феликс запрещал ему лишний раз подниматься с кровати, поэтому вместо гнезда у него был склад чужих футболок, окутывающих мнимым ощущением безопасности. С тех пор они и лежат среди его вещей, ждущие, когда их вернут хозяину.              — Я боюсь, – внезапно выдаёт Хёнджин, замерев на пороге гостиной. Он вытирает нос тыльной стороной ладони, поправляет хвостик из густых тёмных волос и дёргает себя за свитер в нервозности. – Вдруг это ловушка.              — Никому нет резона возвращать тебя Рюичи, – сухо отвечает Феликс. Он понимает, что Хвану, проходящему через очередное событие, связанное с тем, от чего он так рьяно бежал и скрывался, намного тяжелее. – Даже если Ли Минхо что-то сделает, у меня будет преимущество. Пока я представляю какую-то ценность – ты в безопасности.              Хёнджин, обнадёженный, благодарно кивает на вселяющие немного уверенности слова. Действительно, разве хотел бы Ли Минхо причинить ему вред, перед этим практически отдав ему в руки собственного ребёнка? Либо у этого альфы нет сердца и он в открытую позволяет манипулировать собой, либо и вправду не собирается вредить. Омега слышал, что в люди «Виттории» – ангелы по сравнению с «Рюночи»: занимаются благотворительностью, помогают обездоленным, омег не сильно ютят в правах, но липкий страх сомнения всё равно оседает слоем на коже. Хёнджин за себя не боится, с такой жизнью ему всё равно прямая дорога в могилу. Ему страшно за маленький плюшевый комочек, тычущийся ему в шею, когда он поднимает его на руки, обнимая.              Каштановые волосы Сынмина лезут мужчине в нос, отдают цветочным ароматом детского шампуня, так разнятся с иссиня-чёрным оттенком локонов Хёнджина. На первый взгляд кажется, что они совершенно не похожи, но омега, носивший малыша десять месяцев под сердцем, знает, что у Сынмина его нижняя губа, прямой длинный нос, разрез глаз и пухлые щёчки, что так и хочется разукрасить поцелуями, чтобы потом впиться в мякоть зубами, как в спелый румяный фрукт, вроде персика. Персика, что Хёнджин вчера уловил на окровавленной одежде, когда в спешке начинал стирку. Хёнджин знает, кем и чем на самом деле зарабатывает Феликс, но до этого он никогда не позволял себя ранить, а сейчас пришёл под утро с немного затянувшейся раной на кадыке, что было странно.              Ближе к обеду, ко времени, когда вчера пришли Джисон и Минхо, за папой и сыном приезжает машина под видом такси. Водитель показывает в зеркало непонятный омеге жест, говорящий Ли о том, что дорога чиста: чтобы обеспечить безопасную перевозку Хвана и Сынмина, Лино подсуетился и отвлёк людей Сейчи, чтобы узнать масштаб наблюдения и отвести их взгляды от уезжающего мужчины с ребёнком и чемоданами в руках.              

***

             Дом Минхо оказывается весьма уютным местом: небольшой коттедж в два этажа – на верхнем из которых выделили комнату для Хёнджина и Сынмина, с интерьером в кофейных тонах, — и обширная территория вокруг, на которой спрятались детская горка с качелями и небольшой цветочный сад, уже представляющий из себя сплошные голые ветви. Хёнджин дрожит, кутаясь в куртку, когда ледяной ноябрьский ветер проникает под его свитер и заставляет очки запотеть. Сынчоль, водитель средних лет, помогает ему вытащить вещи из багажника и докатить их до крыльца, пока омега скрывает мальчика в своих руках от утреннего мороза.              Дверь мужчинам открывает милой наружности девушка. Она представляется Наён и впускает их внутрь жаркого дома, после чего исчезает, намереваясь сообщить хозяину о прибытии гостей. Хёнджин стоит в коридоре, как натянутая струна, пока Сынмин оглядывает незнакомое для себя помещение. Малыш ещё не до конца осознаёт временный переезд, вертит головой и щекочет папе нос, пытаясь вывернуться из рук и соскользнуть на прохладный пол. Внимание мальчишки привлекает кот с идеальной рыжеватой шёрсткой, на его мордочке красуется рваное белое пятно, придающее шарма и притягательности.              — Минни, нельзя, – шипит Хван, подтягивая сползшего ребёнка. Мало ли, вдруг укусит? – Это неэтично.              — Суни не царапается, пусть посмотрит.              Голос Минхо отскакивает от стен дома, когда он выходит к ним в очаровательном кардигане и рубашке, немного измазанной в чем-то зелёном, скорее всего, в зелени, поскольку со стороны кухни лёгкий ветерок из приоткрытого окна гонит аромат рагу. Раньше Лино излучал небольшую опасность. Будто сидишь напротив дремлющего тигра и не знаешь, укусит он тебя или позволит улизнуть, не заметив из-за крепкого сна. Однако сейчас, с отросшими русыми волосами, убранными в пучок резинкой, он выглядит весьма забавно, домашне.              — Позволь, – протягивает он руки, намереваясь снять верхнюю одежду. Омега ставит сына на тумбу и поспешно расстёгивает куртку, обнажая свою худощавость. Без этой мешковатости он чувствует себя совершенно неуютно. Всякий, кто разглядывает его худобу, надоедает советами и хватает за костлявые кисти, будто думает, что Хёнджину это поможет, а не испугает его до дрожи в коленях. Но Минхо даже не глядит на него. – Я повешу её сюда, хорошо?              Хван кивает, даже не смотря, куда альфа убирает вещь. Он усаживает Сынмина, избавляет его от сапожек и стягивает курточку, передаёт Ли и, наконец, отпускает мальчонку. Тот мигом шагает к Суни, выражая неподдельный интерес, и касается мордочки на пробу, как водоём проверяет на температуру воды, и когда кот тычет носиком в его пухлую детскую ладонь, то смелеет, более решительно поглаживая в районе ушей. Хёнджин глазами находит одобрение Минхо, что встаёт на безопасное от него расстояние, не теснит в помещении и не позволяет им даже соприкоснуться. Омега кусает губу, незаметно и быстро, зажавшись.              — Его зовут Суни? – невинно спрашивает Сынмин, поднимая на взрослого голову. Получив от родителя лёгкий кивок, Минхо садится на корточки перед мальчиком, чтобы быть с ним на одном уровне.              — Да, это Суни, – Ли присоединяется к поглаживанию, питомец млеет от двойной ласки. – В гостиной у камина лежит Дуни, с белой мордочкой, а в спальне Дори, совсем ещё малыш.              — Малыш? – ореховые глазки Сынмина сверкают. – У вас есть котёнок?              — Ага, – соглашается мужчина. – Но сначала тебе и твоему папе нужно покушать. Пойдём?              Сынмин редко кому открывается. Из-за постоянного страха быть обнаруженным, из-за перманентной тревоги и настигающей невовремя паники, от которой руки ходят ходуном, Хёнджин практически не выпускал ребёнка на улицу, боясь, что однажды просто не найдёт его на детской площадке. Из-за этого Сынмин немного боится посторонних, предпочитая проводить время с папой или Феликсом, и лишь после записи в детский сад его социализация начала улучшаться. Минхо так легко располагает к себе малютку, что Хёнджину невольно становится тревожно, но какая-то странная мысль немного успокаивает: Минхо ведь тоже отец.              На столе гостей терпеливо ожидают две тарелки твенджанччигэ и сидящий рядом Джисон, клюющий носом, что явно не ожидает увидеть их.              — Господин Ким? – лепечет изумлённо он, хлопая большими глазами, напоминающими Хёнджину два неотёсанных тёмно-коричневых кристалла, что с возрастом станут двумя золотистыми алмазами. – Вы сегодня на дом?              — Господин Ким будет жить с нами некоторое время, – объясняет Минхо, трепля сына по макушке. – Ты всё съел?              — Ага, – Ли-младший с довольством демонстрирует пустую посуду. – Даже чай допил! Можно я покажу Минни Дори?              — Пусть он сначала поест, потом хоть на чердак лезьте.              — А можно?              — Нет!              Хёнджин прикрывает рукавом рот, тихонько хихикая от семейной перепалки. Джисон явно пошёл внешностью в папу или, может быть, в дедушку, поскольку омегу Минхо Хван ещё ни разу не видел, потому что мальчишка – будто другой человек, лишь с наложенными поверх чертами отца. Родственную связь выдают созвездия нескольких родинок, оттенок карих глаз и форма, остальное – чужеродное. Улыбка в форме сердечка, золотистая кожа, долговязость – точно от второго родителя, а вот черты характера явно альфы.              Сынмин охотно ест суп, один раз даже не дожидается, пока папа подует на ложку, и сам хлюпает горячий ччигэ, после чего захлёбывается слезами, настолько малыш оказывается голоден и взволнован сеансом игр с Джисоном. Когда дети покидают столовую и убегают в детскую, Хёнджин остаётся с Минхо один на один.              — Тебе нравится твенджан? – расслабленно спрашивает Ли, потянувшись за салфеткой. Омега замечает, что его чашка так же полна. – Сынмину он пришёлся по душе.              — Чего ты хочешь?              Минхо кидает заинтересованный взгляд.              Хёнджин знает, что за душевной добротой обычно кроется человеческая жестокость: он видел это каждый раз, когда смелился доверять кому-то. Тяжёлый характер отца, уход матери, смерть Асами и несчастливый брак – всё это постепенно рождало в невинном юном сердце шипы пропитанной ядом розы, что стеблем обвила мужское тело, больно жаля. Только Феликс и сын, единственные альфы, которых он к себе подпустил, каким-то образом смогли избежать токсичных уколов и почувствовать благоуханный аромат, любоваться бутоном. Для Феликса он был чем-то неотъемлемым, а для Сынмина воплощением любви, ласки и заботы.              — Помочь, – ровным тоном отвечает Лино, размешивая блюдо. – Я немного знаю, через что ты прошёл, поэтому решил, что должен помочь тебе. Ты помнишь, как мы впервые встретились?              Это была та дипломатическая поездка Минхо в Окаяму. Он был совсем ещё зелен и юн, оставил сына на попечение нянек, а Хёнджин – Аямэ – сидел в резиденции семьи Нишимура, как безвольный журавль, грустно наблюдая за шагающим мимо людьми, что стекались на мероприятие, устраиваемое Рюичи. Он увидел Минхо, когда вошёл в конференц-зал с мальчишкой под руку, с которым они были похожи как две капли воды, особенно в светлых кимоно с изображением горного пейзажа. Рюичи тогда только встал, не дал никому молодого супруга толком увидеть, но Ли запомнил его феромон, практически такой же, как сейчас. Испуганный.              — Когда я увидел тебя вновь, то понял, что что-то случилось. Стал бы омега такого уважаемого человека прятаться в другой стране? – отложив посуду, мужчина протягивает руку, собираясь взять в неё тонкую кисть Хёнджина, но не решается выполнить жест. – В своей жизни я встретил многих омег, которым нужна была помощь. Кого-то я спасти не успел, кого-то успешно устроил в жизни, поэтому… я просто хочу, чтобы ты и Сынмин жили счастливо. Я понимаю, какой Нишимура Рюичи человек. Жить с ним – жить с голодным хищником под боком, что однажды разорвёт на куски. Ты позволишь мне это сделать?              Ладонь Минхо маячит перед глазами омеги блеклым пятном.              — Ты… Не хочешь использовать меня для его шантажа или чего-то такого?              — Не посмею. Я не тот, кто считает омег товаром или куском мяса. Я хочу, чтобы ты был в полной безопасности. Неважно, согласится ли Ёнбок работать со мной постоянно или только на время, я лишь хочу спать спокойно, зная, что ты и твой сын под защитой. Я сам родитель, я Джисону и папа, и отец, и старший брат, поэтому для меня важно решить этот вопрос. Ты можешь довериться мне, Исыль?              Альфа несмело шевелит кончиками пальцев, будто бы спрашивая, может ли Хёнджин до них дотронуться. Хван некоторое время изучает руку перед собой, её линии, отпечатки пальцев, единственный накрашенный ноготь и большое кольцо на безымянном, будто всё это может ему что-то рассказать. Рассказать, стоит ли ему накрыть горячую кожу своей, вложить не просто свою кисть, а частичку оголённой души, доверившись постороннему альфе.              — Я… не знаю, – вместо раскрытой ладони Хёнджин робко вкладывает сжатый кулак. Минхо ласково, нежно и невесомо обхватывает его подушечками, накрывает другой рукой сверху, будто обнимает. Омега чувствует, что кулак – уменьшенный в несколько раз он, а пальцы – ещё незнакомые и чуждые объятия Лино, закрывающие его от холода.              — Я понимаю и не буду настаивать, – мужчина улыбается, не скалится, не упивается своей властью, лишь пытается придать разговору непринуждённости. – Главное – знай, что я на твоей стороне.              «Я на твоей стороне».              

***

             После обеда и их откровенного разговора Минхо запирается в кабинете. Он объясняет это тем, что к новому рабочему месту главы совершенно не привык, намного проще раздавать приказы отсюда и получать документацию домой, и ему спокойнее от знания, что если что-то случится с Хёнджином или детьми, то он успеет добраться самым первым. Омеге от его слов на душе становится немного легче, чем было до этого, постепенно он начинает верить в покровительство со стороны мужчины.              Безделье Хвана утомляет.              Сначала он исследует дом, пытаясь запомнить местонахождение комнат, натыкается на незапертую хозяйскую спальню и мгновенно выходит оттуда, пискнув от неловкости. Потом он возвращается к детям, некоторое время принимает участие в играх, а когда приходит время дневного сна, то они засыпают на ковре посреди игровой в окружении котов, и Хёнджин с помощью Наён переносит мальчиков в постель, решив не разделять их. Пока альфочки видят тёплые сны, Хёнджин скучает, то изучая некоторые окрестности двора через окно, то слушая телевизор, робко попросив у домработницы кружку каркаде.              Понимая, что ничего ему больше не остаётся, омега выпрашивает у Наён тряпку и чистящее средство, решив облегчить ей работу.              — Господин Ким! – смущённо лепечет она, видя, что Хёнджин уже закатал рукава радужного свитера для уборки. – Вы не должны! Это ведь моя обязанность…              — Мистер Ли ничего не узнает, – пытается успокоить её словесный порыв омега. – Я лишь немного протру, пока мальчики не проснутся. Мне нужно себя чем-то занять.              За три часа он успевает отмыть весь коттедж, из всех комнат остаётся только кабинет Минхо.              Хёнджин стучит в дверь несколько раз, даже зовёт, или, скорее, шепчет, имя альфы, да отвечают ему только тишина и лёгкий шелест листьев снаружи. Он приоткрывает дверь, высовывается и просачивается всем телом, как юркий зверёк, когда видит, что в помещении никого нет. Лишь аромат шафрана – изысканный, тягучий, обволакивающий – отпечатался на кресле, а оттуда проник в лёгкие. Если бы Хёнджин мог описать феромон, то это было бы: «Красивый, переливающийся, роскошный и волнующий». Под стать декору кабинета – сразу видно, что здесь работает деловой человек.              Хван оглядывается в поисках грязных мест, пытается понять, что трогать вообще нежелательно, и цепляется за небольшую рамку. На фотографии изображена счастливая пара: высокий стройный омега, с немного вытянутой плоской челюстью и аккуратными чертами, с улыбкой-сердечком и большими глазами, что сияют от взгляда на альфу, широкоплечего красавца, с округлым лицом и пышными губами такой же формы, а между ними – подросток, похожий на совсем ещё юного Минхо. С забавными толстыми очками, брекетами и гипсом на руке, которой он старается обнять парня справа, находящегося явно в положении.              — Это папа Джисона, – тихо говорит Лино, тенью своей руки указывая на омегу. – Умер при родах. Скорая ехала слишком долго, открылось кровотечение… всё шло на секунды.              — Но разве в таких случаях не спасают омегу?              — Он очень просил, чтобы спасли сына.              — Мне… очень жаль, – Хёнджин убирает снимок обратно, туда, где скопился маленький слой пыли, и немного вздрагивает, когда альфа касается его пальцев кончиками своих, отворачивая фото. Не хочет смотреть в полные счастья глаза уже мертвых людей. Во взгляде альфы видны тоска и маленький укол вины. – Ты большой молодец. Растить ребенка с таким грузом на плечах…              — Ты тоже отлично справляешься, – Минхо делает крошечный вдох, когда обходит омегу, чтобы сесть за стол, и случайно носом натыкается на открытую ароматическую железу. Камелии не пахнут, но есть куча нюансов, способных создать то, что принято называть ароматом этих цветов, и Хван сейчас благоухает свежим, зелёным, с легкой терпкостью раскрывающимся бутоном. – Сынмин потрясающий парень. Видно, что он воспитан любящим человеком.              От этой похвалы у Хёнджина внутри что-то едва ощутимо трепещет, заставляя прикоснуться к животу ладонью. Он хватает тряпку и начинает уборку, избавляясь от пыли и прочей грязи под звуки работы альфы, что-то подписывающего и бурчащего себе под нос. Хёнджин тихо хихикает, когда тот ругается особенно громко, злой на обилие документов или ошибки в отчётах.              — Большое спасибо за то, что прибрался, – Минхо взглядом обводит кабинет, когда Хван собирается уходить. – Обычно, когда за это берётся Наён, то всё такое… неживое. Как в больнице, знаешь? Без души.              — А я сделал это с душой?              — Можно сказать и так. Чувствуется, что здесь теперь будет на постоянной основе жить омега.              Хёнджин покидает кабинет молча, не решившись продолжить разговор наедине, и натыкается на Наён, чьи глаза похожи на два огромных блюдца.              — Господин Ким! – испуганно вдыхает воздух она, крутя мужчину на месте в поисках каких-то повреждений. – Вы что, были в кабинете у мистера Ли?              — Да, а что такое? – недоуменно спрашивает он. – Я только протер пыль, ничего более.              — Мистер Ли запрещает к нему входить! Особенно когда он работает!              Девушка кусает щёку изнутри, осознавая, что Хёнджин совершенно не понимает происходящего, и расслабленно выдыхает, когда не находит следов слёз. Под руку этому альфе лучше не попадаться, но, похоже, этот омега стал огромным исключением.              

***

             Вечером, по окончании смены, к ним приезжает Феликс. Уставший, с небольшими синяками под тёмными глазами, но донельзя счастливый от встречи с ними. За весь день соскучившийся, Сынмин прирастает к нему маленьким красочным пятном, стискивая серую джинсу, пока висит на бедре альфы коалой и без конца лепечет: «дядя Ликси!». Хёнджин к мужчине подходит более сдержанно, но обнимает не менее сильно, лицом утыкаясь в сильную грудь, чувствует себя в этих объятиях привычно и защищённо, как прикрытый крылом матери птенец.              — Сейчи караулит мой дом уже вторые сутки, – хмуро делится он за кружкой чая. – Поняла ищейка, что я кого-то прячу.              — Как бы ищейка не напала на след, что приведёт её сюда, – ответно молвит Минхо, устремив взгляд в сторону комнаты Джисона.              Там, в просторной спальне, выполненной в антураже космоса и динозавров, на диванчике сидит Хёнджин в окружении двух мальчишек: Сынмин жмется к его груди и время от времени спрашивает, когда ему можно будет поиграть с Феликсом, а Джисон соприкасается с ним бедром, сидя в позе лотоса, и держит в маленьких ладонях книгу по математике. С прописями и чтением проблем у него нет, он легко схватывает на лету, но вот вычисления – больная тема.              — Вот, смотри, – терпеливо, на пальцах объясняет омега ровным, спокойным голосом. – На стройку привезли три машины гравия и пять машин песка. Сколько всего машин строительного материала привезли?              — Три и пять?              — Нет, Джисонни, сколько всего привезли машин? – Хван окидывает взглядом помещение, надеясь найти что-то, что может помочь в объяснении, и по итогу тянет мальчику ладонь сына. – У Минни согнуто три пальчика, а сколько у него вообще пальчиков на ладошке?              — Пять! – догадка будто пронзает его голову.              — Именно! У Минни три согнутых пальчика – это машинки с гравием. Если он согнет на другой ручке все пять пальчиков, то сколько он согнул вместе?              — Один, два, три… – Джисон пересчитывает собственные фаланги, силясь вспомнить, какая цифра идёт следом за семёркой. – Восемь?..              — Умница, – Хёнджин клюёт мальчика в нос, пригладив мягкие пухлые щёчки. – Давай дальше. В саду растут два саженца груши и три саженца вишни. Сколько всего саженцев растёт в саду?              — Но у нас в саду только яблоки… А, пять? Да?              — Да, именно так, – омега смотрит, как ребёнок осторожно записывает в строчку ответа решение. С довольным лицом он высовывает язычок и старается нарисовать всё аккуратно. – Что дальше?              — Иностранный. Сейчас у нас английский, но учитель сказал, что когда мы пойдем в среднюю школу, то у нас будет ещё один язык на выбор.              — И какой ты хочешь?              — Японский, наверное…              — А я уже знаю несколько предложений на японском, – с невыразимой гордостью говорит Сынмин, заглядывая в принесенную Ли рабочую тетрадь, пестрящую алыми «Хорошо» и «Отлично». – Доброе утро, госпожа Кан, меня зовут Ким Сынмин.              — Круто!              На оставшееся домашнее задание у них уходит около пятнадцати минут: пока Джисон выписывает алфавит и отпускает комментарии, точно копируя манеру отца, Хёнджин укладывает сына на колени удобнее и медленно покачивается из стороны в сторону, мыча тихую колыбельную. За окном больше не видно солнечных лучей, на столицу медленно опускаются сумерки, и это морит малыша и постепенно утягивает самого омегу в чувствительный сон. Когда старший малыш оканчивает работу, то просто начинает успокаивающе водить карандашом по бумаге, так же сонливо слушая сопение Сынмина.              — Дядя Исыль, – тихонько зовёт он, заползая к нему. Минхо учил сына всегда обращаться ко взрослым подобающе, но омега настоял на коротком и лаконичном «дядя». – Можно спросить?              — Что такое? – Хван немного щурит глаза и тянет улыбку, когда мальчик прижимается к его тёплому боку и позволяет другому устроить на своих коленях ножки.              — А почему вы будете жить с нами? – весьма прямо задаёт вопрос он. Пелену дрёмы как рукой снимает. – Вы поругались с тем альфой, с которым жили? Поэтому они с аппой сейчас разговаривают?              — Нет-нет-нет, что ты, – Хёнджин чувствует, как его скулы загораются лёгким румянцем. – Он просто мой друг. У меня… плохие отношения с отцом Минни, поэтому я жил с ним.              — Аппа защищает вас от плохого дяди? – омега кивает. – Это похоже на него. К тому же, мне кажется, что вы ему нравитесь. Он же такой… ну…              Джисон напрягает руки и издаёт рычащий звук, что должен, по идее, устрашать, но на деле только умиляет.              — А с вами он совсем другой. Он себя с незнакомцами как Суни ведёт, сначала долго присматривается и только потом решает, подойти или нет, а с вами он сразу на руки пошел. Аппа и Суни так никогда раньше не делали.              Хёнджина его слова почему-то заставляют улыбнуться. Он действительно представлял и видел до этого Минхо совершенно другим, абсолютно иным: холодным, властным, рассудительным и важным. Именно таким, кого воображаешь, когда слышишь «Глава клана Мин». Сегодня же он заметил, как неловко Лино заламывает руки, как не решается подойти ближе, как даёт мужчине время привыкнуть и пространство. Будто Хёнджин действительно не просто омега, которого он собирается использовать для своих целей, а тот, кого он боится резкими действиями спугнуть.              Когда глаза Джисона слипаются, Хёнджин оставляет сына на подушке и перетаскивает старшенького в его постель, заботливо накрыв одеялом. Сынмин хнычет, когда папа пытается унести его из спальни, поэтому приходится ещё ненадолго остаться с ним на руках, подождать, когда он окончательно уснёт.              — А ещё… – лениво сквозь сон шевелит губами Джисон, немного жестикулируя руками, когда Хёнджин поглаживает его через одеяло. – Вы очень красивый и добрый. С вами аппе стало хорошо… Он всегда такой хмурый, на всех кричит… А сегодня он очень много улыбался. Я бы хотел такого папу, как вы…              Слова мальчика трогают кровоточащее сердце Хвана, заставляя его маленькие, но глубокие раны немного затянуться. Он машинально водит ладонью по постели, слушает мирное дыхание мальчишек и не замечает, как его глаза закрываются, пока он ласкает Джисона и укачивает Сынмина.              — Вы тут? – Минхо без стука приоткрывает дверь, уже одетый для выхода наружу, и делает шаг вперёд, прежде чем разглядеть фигуры на кровати. – Исыль, я собираюсь… Ох.              Он удивлённо вытягивает губы, видя, как спокойно омега спит среди прижавшихся к нему детей. Его тёмные локоны щекочут умиротворённое лицо, губы чуть приоткрыты, а рука спрятана под густой шевелюрой. Минхо выключает единственный источник света – настольную лампу – и безмолвной поступью подбирается к спящим, чтобы робко и трепетно убрать с глаз омеги непослушные волосы. Так же молча он укрывает всех одеялом и приглаживает горячую кожу сына, после чего касается её губами в отцовском поцелуе.              — Спокойной ночи, – шепчет он мальчику в висок и только после этого удаляется.              На губах Хёнджина прячется незаметная застенчивая улыбка.