Ненаглядный мой

Пекло сирийских песков принесло тебе смерть — оказалось последним пристанищем. Рана в груди, возле сердца, почти не даёт дышать, а глаза жгут от бессилия и истощения. Ты не орёшь, твоя боль отступила за миг до конца. Или, может, ты просто не можешь хоть что-то почувствовать… Чувствовал — ярость и адреналин, страсть, азарт, убивая, продумывая схемы взрывов и спецопераций; спасаясь, лавируя, точно предвидя опасности — чувствовал запах удачи и шёл за ней. Чувствовал — полузабытую нежность, тепло, вспоминая единственного человека, к которому был бесконечно привязан. Которого сам и оставил, сбежав на край мира, где нет ни тепла, ни любви, — разучился быть тем, кто достоин его, кто однажды вернётся. Ты чувствовал — эту собачью, слепую, давно извращённую преданность, чувствовал тень облегчения: Серый никак не узнает о ней. Не измажется в грязи огня и бессчётных убийств, не отпрянет от грубости душащих рук и не станет грустить о потерянном, тщетно искать человечность за пропастью мёртвой души… Это всё испарилось, развеялось горстью песка на дрожащей, испачканной в крови ладони. И ты умираешь — не так, как хотел, не мгновенно, а долго, мучительно, жарясь на солнце, лишившись и тела, и голоса. Может, тебя бы спасли, но пески не кончаются, в этой пустыне не видно ни тени, и ты прекращаешь ползти, просто зная, что это бессмысленно. Следом ползут только змеи кровавых разводов. И ты умираешь — ты не назовёшь о себе ни страны, ни привычек, ни возраста, всё безучастно стирается, и остаётся хрипеть с каждым вдохом. За правым плечом — будто птица — движение. Выросло из ниоткуда, склонилось к тебе и берёт тебя за подбородок и щёки своими ладонями: ласковыми и холодными, точно как… Галлюцинация, с вымученной кривоватой ухмылкой смеёшься ты. Как хорошо. Перед смертью всегда видишь самое главное. Рыжие пряди спадают тебе на грудь, длинные-длинные. Руки не перестают обнимать. И, почти умерев, заглянув в глаза, синие, полные слёз, понимаешь, что — нет, ничего в тебе ни на секунду не перегорело и не затерялось под пулями. И ничего не забылось. Что ты носил чувство, единственное, что роднило тебя с этой жизнью, на сердце, пока не дошёл до последнего года, последнего дня, до безвременной старости и седины. Разложения. Гроба. Последний же враг истребится — но ты не уйдёшь от него. Он играет с тобой, а когда ты поверишь в победу, в свободу, в судьбу — станешь призраком и мертвецом, как назвался. Слова правят миром. Последний враг — смерть — то, что ты заслужил, как Серёжа в слезах, умоляя, кричал тебе: в этих песках, вдалеке ото всех, ты подохнешь, бесславно, беспомощно, бросишь его навсегда, а он двинется разумом, тоже не выживет. Он тогда бросился перед тобой на колени, пытаясь поймать и порвать контракт — копию? да наплевать, — целовал тебя, жался к тебе… Он сейчас прямо перед тобой — без укора. Он знает, о чём ты ему не способен сказать, только гладит — везде, где дотянется, — и напевает, негромко, но искренне, чтобы избавить тебя от больной тишины обещанием. Воспоминанием. Это ведь было с тобой — с вами. Было — у вас.

До небес и бездн достану…

Ты очень давно не использовал этот язык, свой родной язык, эти слова, ты боишься в них вслушаться и полюбить их, но руки ложатся на полузакрытые веки и тянут вверх, руки вытаскивают и цепляются, руки повсюду — и голос: «Вернись. Не сдавайся, не смей! Я… Ведь ты обещал, что вернёшься. Очнись, Олег». Это — твоё имя. В этом ты. Серый — мальчишка, ещё лет тринадцати, и ты едва успеваешь моргнуть — он меняется: он теперь точно такой, каким ты его помнишь в последнюю встречу. Родной, смелый, честный и сильный. Несчастный — но ждущий тебя. До сих пор. Уязвимый — добившийся каждой мечты, что когда-то давно были общими. Собранный, взрослый — любимый, любимый тобой больше жизни, которую ты и не держишь, и больше забвения, смерти, которую ты почти принял. Ты веришь ему. Он тебе обещает, что рядом есть люди — и до деревушки осталось всего ничего. Бесконечно наивно, но… Люди находятся. Силы давно на исходе, и всё же тебя замечают — тогда ты ему улыбаешься. Ты улыбаешься — ни о чём больше не думаешь. Он тебя вытащил, даже не зная об этом, и ты возвращаешься — долго, болезненно, вновь обретаешь и голос, и тело. Бездумно мычишь эти строки, которые слышал в бреду; они — родом из детства, ты краем сознания помнишь, как старую песню крутили по телеку. Серый о чём-то задумался и выводил закавыки в тетради с почти неприметной улыбкой, а ты всё пытался понять, разделить её по-настоящему, но улыбался совсем не поэтому…

Постарею, побелею, как земля зимой…

Я тобой переболею, ненаглядный мой.

Когда не было этой огромной, в полжизни, стены отчуждения, слёз и конфликтов, контрактов, убийств, расставаний — ты просто смотрел на него и терялся в нём. Было легко — потому что Серёжа был солнцем. Тогда ты молчал, потому что боялся, что он не поймёт, испугается, а когда сам стал ловить его взгляды, когда вы назвали друг друга семьёй, когда ты почти знал, что и Серый влюблён в тебя чуть ли не с детства, когда жили вместе в той маленькой съёмной квартире — всё рухнуло. Ты обнимал его и обещал, что вернёшься из армии и никогда никуда не уйдёшь. Ты вернулся. А через полгода… Теперь ты летишь к нему, с гневом — почти бесконтрольным, привычным тебе, как взрывчатка в руках, и смертельно опасным — листая все новости о Чумном Докторе. О родном городе. Может, для этого ты ещё жив. Ты предельно спокоен и сосредоточен — не время бояться, когда под угрозой его безопасность, когда он зовёт тебя — снова. Ты прежде всего его вытащишь — только потом отомстишь тем, кто с ним это сделал, и возненавидишь себя: он ведь прямо сказал, что не справится; ты не услышал его. Всё потом. Ты ему не признаешься — нет, даже если он всё ещё ждёт тебя, вы с ним уже никогда не сойдётесь в одной точке взглядов и мировоззрений. Ты знаешь, что Серый сейчас не в себе, болен, слаб, ты не веришь, что он убивал так осознанно и хладнокровно, как ты. Перед вашим разрывом Серёжа кричал тебе, что ненавидит беспечность, с которой ты ставишь себя под удар — и с которой, возможно, способен забрать чью-то жизнь. Ненавидит, с какой силой до сих пор любит тебя, не сказал он тебе, но ты понял его. Не дурак. Ты ему не признаешься, пусть даже он согласится терпеть всё, что ты столько времени делал и делаешь. Ты безупречно скрывал в плену все свои планы, мотивы, своё настоящее имя практически год — и ты сделаешь это ещё раз. Таков твой приказ и твой путь, Волков. В самый последний раз — не опоздать к нему.

Я тобой перетоскую, переворошу,

По тебе перетолкую, что в себе ношу.

Ты приходишь к нему в тот же день, когда план подготовлен и выверен до мелочей. Ты достал бы его с того света, поклялся бы в этом ему и себе; это место, в котором его теперь держат, всего-то стоит не на суше — в воде. Может, так даже проще и ты провернёшь всё по-тихому. Ты проникаешь к нему через крышу и несколько долгих секунд просто смотришь. Всю жизнь смотрел до слепоты, а сейчас Серый тихий и выцветший, даже глаза стали слишком прозрачными — не обожжёшься, скорее погаснешь с ним вместе. Ты мягко, насколько умеешь, зовёшь его и осторожно берёшь его за руки. Ждёшь, что он скажет хоть что-нибудь, что он хотя бы узнает тебя и окликнет по имени. «Гром», — говорит он безвольно. И ничего больше. Ты помнишь, что Гром мелькал в сводках как — мерзость — народный герой, и клянёшься убить его. Компас морали с десяток лет сломан, ты без сожалений взорвёшь эту крепость, когда вы отсюда уйдёте, скажи тебе Серый хоть слово, что это они виноваты. Ты думаешь, как это страшно — когда в самой светлой душе, что ты знаешь, ни слова о вашей с ним встрече, ни слова о собственной боли, ни чувств, ни желаний, лишь… Месть. Спустя миг Серый воспринимает тебя, говорит с тобой, даже глаза его, как и когда-то, горят, он как будто почти адекватен, не болен, не слаб, он намерен остаться здесь и выжидать, чтобы месть напиталась чужим счастьем и посильнее ударила… Да только это — не он. Не Серёжа, к которому ты возвращался, почти умерев. Не Серёжа, который любил тебя и не дождался. Ты видишь родное лицо — он чужой, он как будто не знает тебя, лишь диктует свои указания. Ты подчиняешься, полностью, беспрекословно, ты целую жизнь исполнял всё, что велено, даже когда это было смертельно. Дойдя до него, ты уже ни за что не отступишь — к тому же и сам переполнен отчаянной жаждой покончить с майором как можно скорее. Какой нахрен год, Разумовский?! Ты сделал бы это сегодня же. Ты хладнокровен и сосредоточен — не время ни думать, ни чувствовать, это потом. Всё потом. Тебе самую малость жаль: вот ты вернулся к нему и вручил свою верность, ты глупый, но преданный пёс, ты готов согласиться с любой его прихотью — но, как в насмешку, теперь не тебя, а его с тобой нет. Может, это заслуженно. Закономерно, не так ли? Теперь это ты его ждёшь — целый год, опасаясь за жизнь и рассудок. Ты ждёшь — одиноко, без связи: ведь тот, другой, обрисовал всё, что нужно, за долгую первую встречу, как будто давая понять, что не хочет тебя больше видеть. И ты его больше не видишь. Ты всё исполняешь — размеренно и без ошибок. Как спецоперация, думаешь ты, ничего невозможного — наоборот, на гражданке всё очень легко, без малейшего риска стать мёртвым. Ты только не знаешь, придёт ли Серёжа и станет ли снова собой спустя чёртов бессмысленный год…

До небес и бездн достану, время торопя,

И совсем твоим я стану — только без тебя.

Спустя год он — злодей, не способный уйти без торжественной речи. Ребёнок, который не слышит тебя в своём полубезумном запале. Всё тот же чужой — он стреляет в тебя, чтобы ты не мешался. «Заткнись наконец!» — вот о чём беспорядочный грохот тех выстрелов: в ухо, в ключицу, в плечо, в живот… Ты был бы мёртв, окажись перед ним беззащитен. Расстрелян в упор. Ты пытаешься верить, что он несерьёзно, он знал, что ты в бронике, и прикололся, с катушек слетел, но не больше; вот только одна его пуля могла угодить тебе прямо в лицо, изуродовать, даже убить, пройди на миллиметр левее… Серёжа — Серёжа — сквозь ужас и слёзы, теряя последние силы, зовёт тебя позже, когда не он — ты его снова не слышишь.

И совсем твоим я стану — только без тебя…

***

Вы свободны. Теперь это ты напеваешь ему, еле слышно и хрипло: те выстрелы вкупе с кошмарной усталостью стали твоей уязвимостью, шрамами. Не привыкать — ты подставился бы под них снова. Серёже пришлось явно хуже, он несколько дней как в бреду, лоб — горячий-горячий. Ты неощутимо целуешь его — пока можешь. Ты так убеждаешь себя. Только сможешь ли ты — без него? Даже если он больше не ждёт тебя и не простит тебя? Если он больше не любит тебя и, очнувшись, увидев, зажмурит глаза с отвращением? Ты умолкаешь; смеёшься, тебе не сдержаться, не остановиться — истерика, Волков. Пиздец. Словно в детстве, когда его вдруг увезли с воспалением и одной ночью тебя почему-то накрыло, ты думал, что Серый уже не вернётся, что он умирает. Как мать. Только вам тогда было по десять. Теперь тебе тридцать, и ты потерял себя, прошлое, родину, имя, а главное — ты потерял его. Дважды. Серёжу спасли твои люди, которых ты нанял, в которых был твёрдо уверен, которые прятались на телестудии и подхватили его, пока ты был в отключке и дал себя арестовать. Ты не знал, что он мог умереть, а узнав спустя день — подорвал свою камеру: неосмотрительно, чуть самого не задело. Сбежал. Вы с ним встретились вновь; но теперь Серый, весь перевязанный, мертвенно-бледный, не слышит, не видит тебя, а ты только гадаешь о том, что случится, когда он проснётся. Проснётся — ты веришь, как ни во что больше. Ему что-то вырезали — но не сердце. Ты думаешь, что он ответит тебе, если станет собой настоящим. Осудит тебя? Оттолкнёт? Испугается ли? Улыбнётся? Ты знаешь лишь то, что пока он захочет — останешься с ним, это смысл, от которого ты убегал, умирал, и который догнал тебя — это твой путь и судьба, идиот. Откровение? Старая песня? Истерика сходит на нет, но лицо горит — безостановочно трёшь его от своих мыслей и слёз. Позволяешь себе провести щекой по его тёплой руке, как собака. Стоишь перед ним на коленях, забывшись, и перебираешь безвольно обвисшие, спутанные, поредевшие волосы. И твоя жизнь и расплата за всё, твоя участь, весь ты — только в нём.

Мой товарищ стародавний, суд мой и судьба,

Я тобой перестрадаю, чтоб найти себя.

Тебе снится: вы вместе, вам только пятнадцать, но ты почему-то целуешь его — будто он уже знает, и он отвечает — как будто для этого вовсе не требовалось ни твоей службы в армии — первой разлуки и первой же трещины, ни новой встречи, ни рухнувшей через полгода надежды, когда ты сказал ему всё: о контракте, о шансе уехать в горячую точку, о том, что ты сможешь найти себя и, как мечтал, стать свободным. Как будто Серёжа не бросился вниз, а глаза его не заслезились от страха, как будто ты сам не признался, что кровь на твоих руках стала реальностью, будто всей жизни и вас двоих попросту не было — Серый целует тебя, вам ещё по пятнадцать, ты тянешь его на колени, не зная ни стен, ни конфликтов, ни смерти. Ты счастлив во сне. Только всё повторяется — нет, искажается. Ты отчисляешься — сам, как и прежде. Уходишь, а Серый с тобой на вокзале: целует тебя до последней минуты, хоть явно обижен. И ты возвращаешься — следом всё тот же контракт, та же ссора; различие в том, что Серёжа не в ужасе, просто не хочет тебя отпускать. Он кусает тебя, недовольно и зло, торопливо снимает одежду, пытаясь насытиться, прежде чем вы с ним расстанетесь. Ты возвращаешься снова — он строит соцсеть и карьеру, он ждёт тебя, вам чуть за двадцать, вы долго гуляете по всем окрестностям Питера. Солнце слепит, отражаясь в его глазах, будто те впрямь стали жёлтыми. Фото на память. Тебе это снится: вы вместе, когда ты к нему приезжаешь, когда уезжаешь — налажен контакт, хоть в последнее время вы связывались… ты не помнишь. И всё повторяется — только Серёжа звонит тебе сам. Говорит, что в тюрьме. Арестован. Ты знаешь, чем всё это кончится, но возвращаешься, снова спасаешь его — и сквозь сон видишь, что, как в реальности, это не он. Его месть здесь другая: ни дронов, ни вируса, Серый играет с размахом — в Венеции, где он мечтал побывать ещё с детства, в огромном дворце расставляет фигуры. Живые фигуры, людей — и тебя тоже. В клетках. Игра приближается: Гром прибывает, за ним первый ход, а ты… Ты просыпаешься, чувствуя, как по груди расползаются пять алых пятен. Касаешься шрамов от пуль — но их нет, это только… иллюзия. Только кошмар воспалённого мозга — что Серый стрелял, а ты даже не мог увернуться. Что эта «игра», как он сам называл её, стала буквальной. Стоишь перед зеркалом, смотришь — как будто нужны доказательства, что ты не мёртв. Удивляешься, как в голове всё смешалось — и то, что во сне вы с Серёжей любили друг друга, в конце концов вылилось в ад наяву. Но ведь здесь… здесь вы тоже любили, не меньше, и знали об этом — теперь ты уверен. Судьба? Осторожно приходишь к нему: он по-прежнему спит. Беззащитный, притихший, родной. Он уже не горит — это к лучшему, думаешь ты, это значит, он борется и набирается сил. Ты пытаешься вспомнить, какими тогда у него, в психбольнице ли, на телестудии, были глаза — ты же снова и снова смотрел в них. Ты думаешь: если судьба — умереть, вам обоим, то вы хорошо наебали её или… или последний враг, как и предписано, пал. Он находит твою ладонь.

Я узнаю цену раю, ад вкусив в раю,

Я тобой переиграю молодость свою.

Он тебя видит. Ты думаешь: вы с Серым не говорили треть жизни. И этот последний год — точно в насмешку: физически вы были рядом, но так и не встретились. Ты невесомо ведёшь по виску: он моргает, и ты замечаешь дорожки слёз, и тебе нужно сию же секунду стереть их — как будто ты в силах стереть всё, что сделал. Он дышит, он смотрит, его глаза синие-синие. Ты набираешься смелости — тонешь в них. Он тебя помнит. — Олег… — Помолчи, Серёж, — ты только хочешь сказать, что не нужно сейчас ничего говорить, что у вас столько времени, но ощущаешь касание возле виска. Своего. Отражённое. Он замирает, слегка тронув ухо — простреленное и в бинтах. Ты смеёшься, когда понимаешь, что больно. Тебе ещё больно. Ты жив. Он вернулся. — Прости меня, — шепчет так тихо, что легче читать по губам. — Это… я сделал… — Серый, — ты не позволяешь ему в это верить. — Не ты. — Ты не знаешь, — он жмурится. То ли от слёз, то ли чтобы не видеть… — Я верю тебе, — непреклонно. — Я знаю тебя. «Я люблю тебя». Ты ему не признаёшься, не время, нельзя — но он сам говорит тебе: — Не отпускай меня. Всё что угодно, но я не смогу снова… Я же весь город сожгу, — и смеётся, почти задыхаясь, и ты хорошо знаешь, что у него на душе. — Без тебя. Он тебе говорит: «Обещай, что ты сможешь любить меня даже таким». То есть не говорит, но ты слышишь. — Серёж, я боюсь, что убил слишком многих и потерял счёт, чтобы как-то… судить тебя. Вот он твой главный страх, то, почему после ссоры ты не приезжал к нему — в годы до плена, до «смерти», до Призрака, до мертвецов. Это лишь сухой факт, это навык, отточенный до мастерства, ты не видишь во снах своих жертв и не помнишь их по именам. Ты не делаешь этого для удовольствия, грязно, бездумно, но не сомневаясь убил бы любого — почти, — если нужно, ведь ты ни к кому не привязан. Единственный, кто тебе дорог, напротив, всем сердцем за мир, ценность жизни и… — Мне всё равно. Мне плевать, слышишь? Это не ты — он тебе признаётся и ловит твой взгляд. Смотрит — сломанно, но с нарастающей нежностью: — Птица… Когда он… — ты ждёшь, не отходишь и не отпускаешь. Готов здесь остаться до смерти. — Когда он стрелял в тебя, я это видел. Почти ощущал, как… Я думал, что он ненавидит меня, что он хочет меня уничтожить, убив тебя, и забрать тело. И я бы там умер, узнав, что ты мёртв, Олег. Но когда через секунду ты просто поднялся… — Я только хотел припугнуть, — заверяешь ты весело от осознания, что он там был. Это значит — у вас есть ещё одно общее воспоминание. Пусть извращённо, пусть странно, но вы были вместе. — И ты, то есть он, правда вздрогнул… — О да, это было… забавно, — он рвётся навстречу и тычется лбом тебе в грудь, ты его обнимаешь: пытаешься быть осторожным, но хочется сжать его крепче, сильнее, до хруста. Похоже, он вовсе тебя не боится, ни в чём не винит и… — А Птица… Когда в меня выстрелил дрон, он… не знаю, как это назвать. Он покинул моё тело, вылетел и раскрыл крылья, пытаясь меня защитить. То есть нас защитить, но не думаю, что он не знал, что не выйдет. Он стал бестелесным, подлез под удар, и я даже увидел блестящую чёрную кровь в чёрных перьях… Я больше не чувствую, что… что нас двое. Я знаю, ты думаешь, я сумасшедший, но я ощущал его целую жизнь, лет с восьми. А теперь там пугающе пусто. Ты веришь ему до последнего слова. Теперь он такой, каким столько лет был в твоей памяти, только взрослее и… всё потерявший. — У нас всё получится, слышишь меня? У тебя всё получится. Если захочешь, уедем отсюда. — В Венецию? — он улыбается, словно ребёнок. Совсем не как Птица, нет. Просто впервые за всё это время так… ярко. Ты только киваешь: — Ложись, тебе надо лежать, Серый. Мы ещё поговорим обо всём, я же здесь. — Погоди, — он хватает тебя за рукав. Смотрит чуть настороженно, но вместе с тем так, как если бы что-то решил. — Наклонись ко мне. Ловит твой непонимающий взгляд и смеётся — по-лисьи сощурившись, нетерпеливо, — и ждёт, пока ты подчинишься. И ты понимаешь, ты вмиг это делаешь — ты помогаешь ему, приподняв его за подбородок. Он первый целует тебя, тянет ближе, а ты нависаешь над ним, сохраняя баланс, и целуешь в ответ, чтобы выплеснуть всё, что внутри. Твоя жизнь, твоя смерть, твоя сила, весь ты — в нём одном. Отпускаешь, боясь, что не хватит дыхания. И замираешь от переполняющего… равновесия? Словно внезапно вернулся туда, где вы в первый раз в жизни расстались. Ты даже не знаешь, закончишь ли месть Грому или оставишь как есть: ты бы смог провернуть всё тайком от Серёжи, но если ему это больше не нужно — ты просто пойдёшь за ним. С ним. Никогда больше не причинишь ему боли, не станешь причиной печали, мольбы, слёз отчаяния. Никогда. — Олег… что ты там пел? — говорит он, когда ты почти уверяешься в том, что он спит. Ещё в детстве Серёжа не раз и не два пробирался к тебе на кровать от бессонницы, но засыпал рядом в ту же секунду. — Чего? — Ты же… пел? Пока я не очнулся. Я слышал, как… — ты проклинаешь себя, когда видишь в его глазах, снова раскрывшихся, сильный испуг. Ну конечно, он больше всего теперь будет бояться, что то, что он видел и что ощущал, — нереально. Что ты — нереален. — Сейчас… А ты спи, Серёж, — ты обещаешь себе научить его заново верить, что всё вокруг — по-настоящему. Ты напеваешь осипшим за эти дни голосом, чтобы он мог тебя чувствовать, чтобы он знал, что всё это — о вас, правда. Каждое слово. Ты шёл к нему — он тебя ждал, ты вернулся к нему — он всегда тебя помнил. Ты смотришь, не в силах отвлечься. Он знает. Улыбка, едва уловимая, так и не сходит с лица, а ладонь остаётся в твоей — твоей клятвой и жизнью.

Переходы, перегрузки, долгий путь домой —

Вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой.

Ты жив, Серый тоже, и ты продолжаешь смотреть на него безотрывно, пока и сам не засыпаешь с ним рядом. Впервые за долгое время не видишь ни мести, ни прошлого, только сквозь сон держишь в памяти: вместе. Вы — вместе.

Переходы, перегрузки, долгий путь домой —

Вспоминай меня без грусти, ненаглядный мой…