Однажды весной

«Перекрасили». Это была первая мысль. Не сказать, что цвет фасада школы сильно отличался от прежнего, а может, и вовсе не изменился, просто в воспоминаниях Хирако он был каким-то… теплым, что ли. Хотелось курить. — Ты чего тут стоишь? Пойдем внутрь, — Кенсей хлопнул его по плечу своей тяжелой рукой, на безымянном пальце которой выразительно блестел золотой ободок — еще одно напоминание, что у кого-то с их школьной любовью все было хорошо даже спустя столько лет. — Иди, я сейчас, — Шинджи сунул руки в карманы и дотронулся до пачки сигарет. Сейчас или потом? А может, и сейчас, и потом? — Сотню лет тут будешь морозиться. Остальные уже в актовом зале, — Мугурума подхватил его под локоть и потащил внутрь. Ну, тощий саксофонист в любом случае не смог бы сопротивляться чемпиону по кендо. А когда-то Хирако даже в драках участвовал, когда-то его худоба не мешала ему побеждать, когда-то его природная гибкость пригождалась не только в кровати. Он шел за Кенсеем по знакомым коридорам, и чем ближе они становились к актовому залу, тем сильнее внутри все скручивало от волнения. Вот бы его не было. Вот бы он был здесь. Вот бы он вообще не знал про встречу выпускников. Вот бы столкнуться с ним взглядом. Хирако остановился. Боже, его ноги так никогда не немели даже на сцене во время первых соло-выступлений. Он, кажется, издал едва слышный скулеж, отчаянно желая развернуться и убежать. Этот затылок нисколько не изменился — все те же каштановые волны, в которые наверняка до сих пор было приятно зарываться пальцами. Шинджи будто бы снова бежал со всех ног к велосипеду, ехал к воротам, только чтобы за ними увидеть этот затылок. Вот сейчас он повернется, поправит очки и улыбнется так, что сердце Хирако выпрыгнет из груди прямо ему в ладони. Соуске действительно обернулся. Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд, но ни один из них не улыбался. Шинджи на ватных ногах прошел мимо, ведомый Кенсеем. Господи, как же хотелось курить. Как хорошо, что здесь было столько народу. Хирако улыбался, смеялся даже, с удовольствием обсасывал свежие сплетни про бывших одноклассников — не то чтобы он и так их не знал. Их класс был не таким уж и дружным, но то тут, то там всплывало: кто женился, кто развелся, кто завел детей, кто уехал за границу, кто сменил работу. Это немного помогало не думать про то, как сильно Айзен изменился за пятнадцать лет. Проблемы начались, когда пришлось рассесться по местам, и старик Генрюсай, кажется, собравшийся жить вечно и столько же руководить этой школой, вышел на сцену. Шинджи, как и раньше, его речь пропустил мимо ушей. Пятнадцать лет назад он точно так же сидел здесь и перешептывался с Роузом, старался не хихикать, и когда Ямамото вручал ему аттестат, то легонько хлопнул им по лбу. Помнится, Шинджи не мог перестать улыбаться. Мартовский воздух наполнял его легкие, пока он изо всех сил крутил педали. Соуске ждал его у реки, на их особом месте. Оказалось, что в последний раз. Сколько бы ни пытался, он не мог вспомнить, из-за чего всё началось. Что Айзен такого сказал? А может, он сам над чем-то посмеялся? Спустя пятнадцать лет ему казалось, что не было в мире ни единого слова, которое могло вывести его из себя так, как тогда. Зато он отчетливо помнил, как кричал. Как они оба кричали. Помнил, что ударил Соуске, совсем как в их первую встречу. Как Айзен сказал, что ненавидит его. Как в немом оцепенении ехал домой и садился за стол, пока родители оживленно рассказывали про будущую поездку в США. Как Хиери поздравляла его с окончанием и неровно резала торт, а потом спорила с отцом, отказываясь бросать школу и переезжать в Америку. Она, наверное, рассчитывала, что Шинджи тоже останется. Но он не остался. И сейчас не собирался. Каким чудом он смог избежать коллективной попойки, Хирако не знал. Наверное, опыт в шумных американских компаниях сказывался. Просто если он сегодня напьется, добром это не кончится. К счастью, Кенсей на этот раз подхватывать его под руку не стал, да и Роуз с Лавом то и дело бросали многозначительные взгляды, раздражающие, если честно. Ну, в любом случае, Шинджи был свободен от пива и щекотливых разговоров о личной жизни. Перед ним был целый вечер и городок, наполненный воспоминаниями, от которых страшно хотелось курить. Он вертел пачку в кармане, но не доставал. Шинджи с унылым видом разглядывал воду, утекающую так же быстро, как эти чертовы пятнадцать лет. Какие бы службы ни ухаживали за этим местом, свое дело они делали исправно. До тошноты исправно. Настолько, что все здесь нисколечко не изменилось. Лучше бы все заросло, чтобы нельзя было даже подойти. Он бы тогда не сидел здесь, вслушиваясь в шаги за спиной. Соуске молча сел рядом, и Хирако наконец вытащил пачку сигарет. Из вежливости он предложил ее Айзену, но тот качнул головой. — Не курю. Шинджи вообще-то тоже не курил. Это просто была «экстренная помощь» на случай, если в его голове все становилось слишком запутанно. Он никогда даже не заканчивал сигарету. Делал одну-две затяжки, кашлял, отвлекался на жгучее ощущение в своих легких, и становилось чуточку легче. Щелкнув зажигалкой, он бросил взгляд на Соуске и не смог вдохнуть. Сигарета выпала из его рта на колено, а потом и на траву. Айзен смотрел на него совсем как тогда — наедине в его комнате, пока на фоне тихо звучали пластинки, а пространство между ними было наполнено разговорами, намеками, мечтами и желаниями. Соуске подобрал сигарету и, несмотря на недавний отказ, обхватил фильтр губами. — You and your fucking lips, — прошептал Хирако, отворачиваясь и зарываясь пальцами в челку. — Thought about them all those years? — на таком же безупречном английском, словно совсем не был японцем, спросил Айзен, самодовольно хмыкнув. Шинджи не ответил, разглядывая реку и жадно вдыхая запах сигарет. Что он должен был сказать? «Да, думал»? И хранил ту фотографию, сделанную на этом самом месте. И вспоминал ложь Соуске: «Тебе и так придется смотреть на меня до конца жизни». Технически, конечно, он не соврал. Шинджи действительно смотрел на него, только теперь на экранах или страницах экономических журналов. Он спустил столько денег на шарлатанов, которые должны были помочь, а вместо этого, как один, твердили: «Нужно понимать, что яркость тех чувств преувеличена памятью и обусловлена гормональными перестройками организма. Первая любовь всегда…». Но она была не просто первой. Она была единственной. До сих пор. Шинджи сглотнул ком в горле, так и не оторвав взгляд от реки. — А ты? «Думал обо мне? Вспоминал меня? Размышлял о том, что могло бы быть, если бы не та ссора?» — Каждый день, — легко ответил Соуске, затушив сигарету о землю. Шинджи протянул ему карманную пепельницу. — Врешь. Шинджи не знал, что не он один довольствовался взглядами издалека, но на самом деле Айзен был куда ближе — смотрел не только на афишах и экранах, но и в живую, выбирая самые темные уголки элитных джазовых клубов, чтобы со сцены его точно не было заметно. Не то чтобы Хирако вообще смотрел в зал хоть когда-нибудь. Айзен улыбнулся ему. Вот оно. Шинджи смотрел на него и знал, что только его кости удерживают сердце от того, чтобы выскочить и упасть на ладони этого ублюдка. Любовь всей его дурацкой жизни. Соуске на вкус был как сигареты, как их первый поцелуй, как давно забытое ощущение щекотки в животе, как желание смеяться и плакать от счастья под теплым весенним солнцем. Как пятнадцать лет ожидания.