Последние

      В тусклом свете настольной лампы метались мотыльки. Совсем маленькие, еле заметные, они оставляли блеклые пятна теней на стене. Холодный комнатный свет привлекал их, а непонимание его источника вполне могло погубить. Несколько выбившихся из сил насекомых вяло ползало по металлической поверхности стола. То была их предсмертная агония, которую они не поняли бы даже тогда, когда их крошеные тельца окончательно слегли лапками вверх. Ведомые единственным знакомым им источником света — они летели и летели, вновь и вновь врезаясь в раскалённый отблеск стекла внутри лампы, сокрушаясь недоступностью их маленького солнца. Глупые, глупые мотыльки. — Номер 0117, серия 6.5, верно? — молодой следователь с металлическим лязгом отодвигает стул, сцепленный с полом приваренной к нему короткой цепью того же сплава. Мужчина создаёт своим присутствием слишком много шума, в ответ не получая никакой реакции, — мне пришлось подзапариться с твоей индификационной картой, девочка. Что это тут у тебя?       Следователь морщится в отвращении, ничуть не скрывая своей реакции на происходящее в камере допроса. На столе раскинулось целое энтомологическое месиво: маленькие насекомые, ранее порхающие в свете лампы, были аккуратно разделаны на сегменты: брюшко к брюшку, крылышко к крылышку, лапка к лапке… И расфасованы на маленькие кучки, разложенные в никому не известной строгой последовательности на столе. Пыльца с их крыльев давным давно осыпалась, из-за чего хрупкие узорчатые перепонки почти стёрлись, просвечивались. — Зачем ты это сделала?       Впервые с момента, когда за мужчиной автоматически захлопнулся люк отсека для допросов, его собеседник поднял на него взгляд. Хрупкое детское тельце было пристёгнуто к массивному стулу несколькими стяжками, оставляя свободными только руки. Однако, и те имели ограниченную подвижность — на тонких бледных запястьях поселились удерживающие электрические браслеты. Устройство их было крайне простым для места, в котором заключенная прибывала, но эффективным: одно неверное действие или попытка освободиться проводили по телу ребёнка заряд тока средней мощности, которого, в прочем, хватало для того, чтобы от неожиданности ощущаемой боли можно было бы откусить себе язык. Дело было включительно и в габаритах заключённой, скромных и неподходящих под предполагаемую мощность браслетов.       Девочка практически не реагировала на происходящее вокруг неё, с трудом заставляя себя поднять взгляд к посетившему её специалисту. Частично дело было в светочувствительности, развившейся из-за долгого заключения в тёмных, полуосвещённых помещениях в течение долгого времени. Частично — и в усталости, ведь нахождение в заключении накладывало своего рода…отпечаток на распорядок дня и отношение к человеческому здоровью. Пускай она и была одной из спасённых, заключение на межгалактической станции под началом Корпорации мало чем отличалось от её прошлого местонахождения. Шило на мыло, её младшая сестра так говорила. — Сделала что? — Эти насекомые. Зачем ты так с ними?       Тяжёлый девичий взгляд метнулся к лицу нового следователя по её делу. Очередного, она подумала про себя. Несмотря на свой откровенно жалкий вид, маленькие габариты и просматривающееся сквозь выделенную ей робу недоедание, тяжёлый взгляд ярких, словно подсвечиваемых откуда-то изнутри глаз действительно напрягал. Пурпурная радужка с неестественными вкраплениями, что редко встречалось у представителей самых редких видов, одним своим видом говорила о её расовой принадлежности.       Затянувшееся молчание напрягло следователя, который старался проявить должный профессионализм и не отводил взгляда от подопечной. Под его пальцами зашелестели страницы планшета, взятого им для ведения коротких и обобщающих записей. Он планировал лишь тезисно подчеркнуть то, что уже было известно об отданной ему в работу заключённой, а старый и привычный мужчине метод письма от руки часто служил для него медитацией, дабы скрыть ненужное волнение или раздражение. С этой девочкой было по-другому. Писать ему совсем не хотелось. — Они всё равно умирали. Какая разница.       Сигонийка пожала плечами. Или по крайней мере сделала вид, что пожала, будучи сильно ограниченной в движениях. Её конечности давным давно затекли и плохо слушались хозяйку, но она уже привыкла к нахождению в одном положении часы напролёт, поэтому без труда игнорировала скребущий по позвоночнику дискомфорт. На самом деле девочка была куда старше, чем казалась внешне, отчего информация в её индификационной карте и реальность не накладывались друг на друга, порождая противоречия у её наблюдателей. Регулярные медицинские освидетельствования, скудное питание, как в заправских бюджетных учреждениях и пренебрежение физическим состоянием — все эти факторы сыграли свою роль в задержке роста у сигонийки. В лучших условиях к ней отнеслись бы, как к молодой девушке, нежели неокрепшему ребёнку на грани пубертата.       Следователь заметил это не сразу, несколько раз сверяясь с информацией из карты и представшей перед ним печальной картиной. Не то, чтобы это всколыхнуло в нём волну жалости, нисколько. — Тебе уже шестнадцать, верно? Странно, что тебя всё ещё оставили в детском блоке, не переведя к взрослым, — мужчина хмыкнул, почёсывая редкую щетину на подбородке. Он был молод, не больше двадцати семи, как отметила для себя девушка, но старался казаться старше. Наверное, имел не самую хорошую репутацию в коллективе, раз пытался заслужить уважение возрастной умудрённостью, — хотя, думаю, у это есть веские причины.       Оценивающий взгляд, который она ощущала на себе не впервые, уже не воспринимался сигонийкой в пугающем ключе. Она чувствовала, что ей лезут под ткань её робы, скребя ногтями по коже, обтягивающей выступающие рёбра. Чувствовала и то, как чужой взгляд словно бы цепкими грубыми руками вертел её лицо, схватив ту за щёки, из стороны в сторону, рассматривая угловатые девичьи черты, ещё не потерявшие последнюю детскую округлость. Она знала, что отвратительное серийное клеймо, оставленное на её правой ключице, просвечивало сквозь тонкую грубую ткань безразмерной рубахи, вызывало отвращение у каждого, кто видел его хотя бы на долю секунды, отмечал знакомые символы и метод нанесения. Раньше подобного рода взгляды вызывали у неё рвоту, тремор и желание снять с себя скальп, опуститься в кручёный кипяток и расплавиться на дне ванной, чтобы никто больше не смог бы на неё так смотреть.       Теперь осталась только усталость и скука. Второго в её не-детском взгляде было чуть больше. — Как много ты уже знаешь о своём положении и дальнейшей судьбе, 0117? — специальное выделение её позывного номера уже не подстрекало и не вызывало волну гнева. Здесь, на этой временной станции, большинство её обитателей уже привыкли к процессу обезличивания, принимали свои наборы цифр, относились к ним, как к новым именам или кличкам. В каждой поступившей серии номера повторялись, хоть это и мало влияло на их дальнейшее взаимодействие при переводах в другие блоки. Каждая серия заключённых становилась друг другу семьёй, где присваиваемый руководством набор цифр становился пропуском в неё. Стирались рамки расовой принадлежности, культурной, языковой: каждая серия, сростаясь большой семьёй, заботилась о каждом своём члене и не забывала о старых номерах даже после того, как кто-то покидал её. Новоприбывшие относились к этому скептически, в страхе забиваясь в дальние углы блока. Думали, что они здесь ненадолго, оттого привыкать к своему вынужденному соседству не было необходимости.       Думали, что скоро покинут это место. Больше никогда не увидят холодные коридоры станции. — Немного. Только то, что мне донесли сотрудники до Вас, — девушка говорила медленно, растягивая слова с непривычки, пыталась выговорить каждую отдельную букву и слог на не родном ей языке. Язык системы, язык Корпорации — в разных уголках вселенной он назывался по-разному, но все прекрасно понимали, кем он был создан и для каких целей. Разумным видам, детям прогресса и развитых цивилизаций нужно было быть понятыми и услышанными. Каждая планета, внесённая в реестр Корпорации под обозначением «достаточно развитой для плодотворного контакта» обязана была внести в своё законодательство системный язык, как второй обязательный для изучения и говорения. В добровольно-принудительном порядке большая часть развитых миров откликалась на зов организации. К тем цивилизациям, кто отказывался принимать чуждые для них условия, подход формировался на особых условиях. Разглашать о которых, в прочем, в среде сотрудников Корпорации было не то чтобы принято. — Я могу узнать, почему я вызвана на допрос в этот раз? — девушка сломанным ногтём указательного пальца водила по холодному металлу, совсем рядом со своей инсталляцией из мотыльков. Её скучающий вид мог бы озадачить неопытного сотрудника станции, но отдел следствия был на подобного рода реакции натаскан. Мужчина не был исключением, пряча своё отвращение и желание уйти уже наконец в отпуск глубоко под личиной бесстрастия. Игры в гляделки продолжались. — Да, безусловно. Под началом Общества гениев на станцию Шиксал-II прибыла исследовательская группа, занимающаяся только им известным проектом, — следователь что-то нажал на своём электронном наруче, высвечивая голографическую страницу новостного блока станции. Статья включала в себя громкое название с терминами, незнакомыми девушке, да и её содержание в целом не говорило ей совершенно ничего о проходящем событии.       Станция была в первую очередь её тюрьмой, а потом уже исследовательским центром и гуманитарным отделением поддержки павших миров, коим его называли посещающие её сотруднкики Корпорации. Ей и не нужно было иметь никакого представления о том, что происходит за стенами блока её содержания, потому громкие новостные заголовки лишь заставляли её неопределённо пожимать плечами. — М-м, если простым языком, — мужчина сжал губы, сдерживая кривую усмешку, — несколько человек из вашей серии и двух соседних будут выделены для исследований. Будете помогать в разработке какого-то там проекта, касающегося Путей и прочего.       Помогать.       Была ли это заранее заученная им речь, необходимая для усыпления бдительности заключённых, или же намеренная оговорка для разжигания страха, девушка не могла знать. На провокации она всегда отзывалась вяло, страха намеренно грубые высказывания в её сторону никогда не вызывали. Стадию отрицания и гнева она прошла ещё на распределительном объекте родной планеты, наблюдая за тем, как угасает её когда-то многочисленный народ. Сигония осталась в её памяти припаянным к ране горячим сургучом, напоминающим своим нескончаемым зудом на коже, как она скучала по родине и людям, которых любила. — В чём будет заключаться наша помощь? — сигонийка впервые с момента появления в помещении следователя отвела взгляд в сторону. В полумраке отсека на стенах играли кривые отблески искусственного света, еле-еле просачивающегося сквозь мутное тёмное стекло под самым потолком. За пределами отсека, как и всегда, стояла нетронутая герметичная стерильность длинных коридоров. Ни света дня, ни ночи наблюдать в открытом космосе не представлялось возможным. — Понятия не имею. Общество ограничивает нас в информации касательно своих исследований, хотя запрос на предоставление данных поступал ещё при оформлении для них пропуска на станцию, — мужчина откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. В его левой ладони причудливо металась ручка, скачал между фалангами. Для успокоения, безусловно, — Тебе это знать не обязательно, 0117. — Тогда я не понимаю, к чему весь этот разговор, если я узнаю всё в процессе, — медленные, тягучие слова, подобно патоке, слишком неохотно стекали с её губ, — не подскажите? — Таково было распоряжение руководства, девочка. Каждый из участников должен быть проинформирован лично, — следователь небрежно кинул ручку на стол, из-за чего та прокатилась чуть дальше, задевая с глухим лязганьем подставку лампы, — я сам не в восторге. С тобой общаются слишком часто, чтобы в этом действительно возникала необходимость.       Мерное гудение кондиционера, поддерживающего одинаковую температуру в отсеке, несколько давил на голову. Тихий звук исключал любое понимание тишины на станции, невольно привыкать к себе, однако, заставлял каждого её обитателя. — Не вижу причины выказывать свой расизм. Я Вас приходить ко мне не просила, — сигонийка огладила подушечками пальцев хрупкие просвечивающиеся крылышки, снимая с них последние намёки на пыльцу. Кажется, кто-то из биологов упустил их попадание в вентиляционные шахты пару недель назад, из-за чего заключённые в некоторых блоках стали жаловаться на навязчивых насекомых. Отлавливать маленьких испытуемых никто не собирался, так как никакого существенного вреда людям они не оказывали. Взаимодействие с маленькими сожителями стало её небольшим развлечением, скрашивая унылые будни на станции. По их жизненному циклу даже в открытом космосе можно было ощутить перемены во времени суток и скоротечность пролетающих мимо дней. Может, мотыльки были разведены специально для этого. Ей не нужны были объяснения. — Маленький авгин выучил новое слово, похвально, — следователь иронично похлопал в ладоши, — я рад, что на станции процесс очеловечивания происходит куда активнее, чем в колониях. Так и нужно приобщать дикарей к цивилизованному миру. — Ваша манера изменилась, как только я потеряла интерес к ситуации, — девушка сложила руки на коленях, наклоняясь всей верхней, более-менее свободной частью тела, к краю стола. Расстояние между заключенной и надзирателем уменьшилось, — господин следователь, не подскажите, какой у вас ранг в системе? — Допустим, я седьмой с конца по отделу. К чему тебе эта информация, девочка? — мужчина хмыкнул, делая несколько рваных записей на планшете. Его острый почерк не уклонился от взгляда сигонийки. Её потрескавшиеся губы изобразили подобие улыбки, в своём изгибе напоминая больше насмешку. Следователь замер с занесённой над планшетом ручкой, вернул потерянный зрительный контакт с подопечной. — Вы далеко продвинулись для человека, который годится лишь для того, чтобы сгребать коровье дерьмо лопатой, — в её тоне не было ни намёка на издёвку. Лицо девушки стало нечитаемым, — хотя даже это не заслуживает уважения. Лишние шестерни мало когда пригождаются в работе отлаженного механизма.       Лицо следователя приобрело смесь раздражения и негодования, ручка была до скрежета сжата в руке, проделывая своим давлением на лист заметную дыру. Всё это время кнопка спуска браслетов находилась на запястье мужчины, в его наруче, и была незамедлительно нажата сразу же, как он переварил сказанной сигонийкой. Разряд электричества прошёлся по истощённому телу, вызывая редкие конвульсии и заставляя глаза заслезиться. Она до крови прикусила губу, сжала зубы и глубоко задышала, старалась переждать наказание без отягчающих последствий. Лицо девушки приобрело болезненный зеленоватый оттенок, а желчь подступила к горлу, предзнаменуя рвоту. Остатков самообладания хватило лишь на то, чтобы не вывалить съеденный утром завтра и не обмочиться прямо перед своим надзирателем, содрогаясь в конвульсивном припадке.       По ощущениям сигонийки, наказание за дерзость длилось тягучую вечность. В самом же деле прошло не больше двадцати секунд, когда её сознание после короткой белой вспышки вернулось в отсек допроса. Из-за попытки сдержать позывы организма к облегчению боли, её глаза налились кровью. Несколько сосудов лопнуло от перенапряжения, а искусанные губы превратились в кровавое месиво. Двадцать секунд сделали её на несколько лет старше, окончательно устранили вуаль незрелости. Тяжёлый и порядком уставший взгляд медленно вернулся к лицу своего мучителя. Картинка перед глазами с трудом возвращала фокус: усугублял всё свет от лампы, бьющий прямо в лицо своим направлением. — Не впервой, да, — не вопрос, а скорее утверждение, — тогда знаешь ведь, что за подобную грязь наказывают. Вопрос стоит о сотрудничестве, а не о перекидывании желчи друг на друга. — Кто…кто меня вообще спрашивал, хочу ли я сотрудничать, — скучающий тон сменился вымученным хрипом. Девушка собрала последние крупицы самообладания, возвращая себя в нейтральное состояние, — это всё? Хотелось бы попросить стакан воды. Или вернуться в свой блок. — Да, на этом всё. Мне нужно было собрать некоторые данные о твоём физическом и ментальном состоянии для команды исследователей, в целом, ничего нового я не увидел, — следователь встал со своего места, разминая затёкшие конечности. Лёгкий укол зависти прошёлся по позвоночнику сигонийки. Покрасневшие от натёртостей следы её кандалов из зуда превратились в боль, притупляясь непроходящим чувством тошноты.       Дверь за сотрудником закрылась. Освободить и проводить до блока своей серии её должен был конвой охраны, который, к разочарованию заключённой, вернулся в отсек только спустя почти двадцать минут с ухода следователя. Разряд электричества выбил из неё остатки сил, бережно хранимых в течение всего дня, и в блок серии 6.5 она возвращалась уже безвольным грузом, повисшим на плечах двух сотрудников Корпорации. Возвращаться в таком состоянии к семье ей было невпервой, но назревающее гнойным нарывом чувство стыда и отвращения к себе не давало девушке покоя.       Уже лёжа на своей койке в дальнем углу блока она рассудила: скорее всего, участие в исследованиях этого Общества станет для неё последней каплей. Ничего хорошего ждать от них не стоило. В конце концов, не будь она авгином — вряд ли кто-либо был бы заинтересован в её изучении. Вопрос этики и морали отпадал почти сразу же, как люди встречались с ней глазами или узнавали о её родной планете. Свою отчуждённость она не могла разделить ни с кем даже среди семьи, понимая, что подобных ей уже просто нет в галактике.       Если это действительно то, что ждало её в обозримом будущем… Своё имя и свою свободу она унесёт с собой в могилу. Никто не заберёт у неё воспоминания и никто не заберёт у неё то, что подарили ей родители.       Путь Небытия достигнет и этого уголка вселенной, ляжет на плечи тонкой вуалью и заберёт с собой, к Горизонту. И не будет больше авгинов, не будет Сигонии-IV, не будет этой проклятой станции и Корпорации межзвёздного мира.       И её, Ягори, не будет. Она жадно сокроет дорогие сердцу воспоминания. Своё самое сокровенное в руки Памяти не передаст.