Три казни

На Бали их встречают огонь, вода и медные трубы – карикатурно, визуализированно, сразу в лоб. Илья знает другое название этому невезению, но отказывается произносить его даже внутри себя. – Охуенный день, – а вот Мира не стесняется ворчать, ни внутри себя, ни снаружи, ни вывалить свое недовольство на всех, кто не успел убежать. Молния шарахает над головой, и он втягивает голову в плечи и грустно смотрит на океан. До воды – двадцать метров вниз по гальке, плоской, нагретой солнцем, беззубо округлой и все равно больно вминающейся в привыкшие к плоским поверхностям ноги. Ее давление настолько ощутимо, что на следующий день Илья с трудом ходит по гостиничному номеру и каждый сантиметр паркета подозревает в измене. Десять минут спустя на завтрак спускаются такие же колченогие Денис с Магой, которые, несмотря ни на что, снова тащат всех к морю. – Ты че, какой паблик? – давится соком Денис и выпучивает на Илью глаза. – Погнали искупаемся, пока еще не так жарко. Когда еще ты увидишь океан. Он сюда приехал не играть, а просто жить, светлый, солнечный, кучерявый, как облако, весь в веснушках и обгоревшей коже. Ходит, светится, вынуждает улыбаться всех вокруг, тормошит Ярика, вытягивает Магу из своей комнаты на свежий воздух. Илья хочет быть таким же – особенно, когда Мира решает, что хандрить в этот раз его очередь. Поэтому он тоже переодевается в шорты, тоже ищет солнечные очки в багаже, тоже надевает шлепки и берет Миру на буксир. Они спускаются к океану, но до океана не доходят: их набег на прибой прерывает сигнальная линия, а дежурный спасатель гонит их в прибрежное кафе. А дальше – гроза, по-южному неочевидная, мгновенная, полнотелая, с ливнем и грохотом во все небо. В сплошном потоке воды вспыхивают молнии, часто, то тут, то там – весь горизонт в огне. Мира курит, стоя на веранде, его сандали промокли насквозь. – Зайди в кафешку, – просит Илья. – Говорят, шаровая молния может ебнуть. – Пусть еб-бнет, – отмахивается Мира, и во вспышке молнии его лицо застывает маской. – Может, я тогда обрету суперспособность и мы, вот, перестанем сосать. – Мира. – Иди, не стой тут. П-простудишь еще. – Я без тебя не пойду. – Илья. – Мира. – Хуй с тобой, делай, что хочешь. Он докуривает сигарету и под тихий бубнеж заползает в помещение. Потому что Илье и правда ничего не стоит простудиться. * Он не хочет, чтобы его любили, этот Мира. Делает все, чтобы отстали, отвязались, оставили в покое. Но не любить его не получается, и Мага лезет к нему в перерывах между играми, чуть ли не на колени забирается, ища успокоения, Ярик тянет обсуждать драфты, Ден подгребает с вопросами своими тупыми – даже не пытается сделать вид, что у него были реальные причины подходить, Слава с камерой ходит кругами, как акула. Миру не спасает ничего: ни отстраненность, ни показная грубость, ни шутки, острые и колкие, как металлическая стружка; он строит вокруг себя оборонительные ряды с кислотой и крокодилами, но забывается по усталости, улыбается тепло, расслабленно, изможденно – и ему тут же перестают верить, тянутся заботиться, греть и любить. – Да не надо мне п-помогать, отвянь, – вяло отбрехивается Мира, но стряхнуть с себя руки Ильи у него не хватает сил. Он валяется, обессиленный и обезвоженный, прибитый солнцем к кровати, температурящий местной дурной жарой. По предплечьям расползаются красные пятна, которые всего за несколько дней превращаются в язвы, потому что до магазина с жидкостью для электронок бежать семь минут, а сгорает Мира за пять. – Лежи смирно, придурок, – бормочет Илья, игнорируя слабые пальцы, цепляющиеся к запястьям. – Иди спать. – Не пойду. Принципиально не пойду, пока не дашь мне все нормально обработать. – Поздно уже. – Как хорошо, что турик мы уже проебали, и можно просыпаться после обеда. Мир, я серьезно тут всю ночь просижу, если ты будешь мне мешать. Убери грабли. Мира вздыхает скорбно, но руки послушно убирает, утыкается горящим лбом в простыню, трется заполошно. С малиновым температурным румянцем он выглядит непривычно ярким и будто постоянно смущенным, и Илье приходится себя одергивать, чтобы не впитаться пальцами в его волосы, не почесать, не вжать за затылок себе в грудь. Мира поправится и припомнит, а Илье совершенно нечего ему сказать. Тряпка, плавающая в ковшике с водой, похожа на медузу, большая и розовая, от нее горько пахнет какими-то травами, семенами, цветами. Прохладой и болезнью. Мира отзывается на ее прикосновение тихим вымученным стоном – Илья вздрагивает и поджимает пальцы на ногах. – Больно? – Нет… не зн-наю. Щекотно. И холодно. Дайте мне одеяло. – Здесь плюс тридцать. – Отъебись и дай мне одеяло. – Нельзя ничем укрываться, пока крем не впитается, ты же сотрешь все. – Похуй. – Согласен, похуй. Давай, я тебя накрою одеялом, а потом заново буду мазать пантенолом все места, с которых ты его смажешь. Ночь длинная, я никуда не тороплюсь. Мне идти за одеялом? Мира пялится одним глазом – второй все еще утоплен в простыню, голова еле повернута – воспаленно и неласково, поджимает видную взгляду половинку рта. В нем борются желание побыть одному, разогнав всех, проплакать свою боль в одиночестве и желание заботиться, заботиться до последнего, даже когда сил уже нет совсем и все, что ты можешь – это не мешать другим причинять тебе добро. – Делай, что хочешь, – в итоге вздыхает он и крупно дрожит, когда Илья проводит влажной тряпкой по горячей коже. Он засыпает через две трудные, полные болезненного жара минуты. Илья склоняется над ним так низко, что слышит его дыхание на своих губах, поверхностное, торопливое. Жмурится от этой невзаимной принужденной близости. Но так и не решается прикоснуться. * На афтепати всегда много прикосновений, много хлопков по плечу, много объятий и совместных фотографий, хотя они все друг другу не друзья. Нет, Илья, конечно, глотку перегрызет за любого из своих ребят, плюс Ваня, плюс Саня, плюс Антоха, когда не корчит из себя конченного идиота. На всех остальных – плевать, они даже не ближний круг, просто знакомые, просто люди, запертые вместе с ним в одном пространстве. Бесплатный алкоголь толкает их к странным решениям, за которые утром обязательно станет стыдно. У самого Ильи таких решений – миллион и все они в направлении Миры, поэтому рядом с Мирой он больше не пьет до праздничного состояния, даже до спутанных мыслей не пьет. Его предел – слабая, тающая во всем теле легкость, такая воздушная, что сразу не поймешь, это от пива или полупьяный танцпол так дает в голову. Мира на танцпол не лезет – в отличие от бесящегося Дена или Маги, который исполняет такое, что на него поглядывает даже Себ, а тот, на секунду, женат, – но все время трется рядом, пританцовывая у самой кромки людского моря. Бокалы в его руке сменяются с неуловимой скоростью, и Илья, который поначалу ворчал и лез объясняться, только вздыхает и следит краем глаза. Потому что следить за Мирой надо. Потому что Мира красивый настолько, что сердце останавливается. Не как Мага, той огненной, сбивающей с ног красотой, полной ярости и движения, а как-то мягче, тише, спокойнее – не заметишь, если не будешь всматриваться. В неверном неоновом волнении света его лицо выглядит подвижнее обычного, но если замереть рядом и приглядеться внимательнее, то можно заметить, что Мира весь замерший, застывший в моменте, провалившийся в общее беснование, а цветомузыка сама скачет по его тонким губам и прикрытым полупрозрачным векам. – Ты в порядке? – уточняет Илья, когда один из официантов, проносясь мимо, задевает Миру локтем, а тот в ответ даже голову не поворачивает. – Мира. – Что? – Ты в порядке? – Да, мне н-нормально. – Не хочешь уйти? Мира открывает глаза с черными пробелами в каждом, мысль грузится в них долго, бесконечно долго, но Илья ждет, потому что он уже привык ждать рядом с Мирой. Привык не уходить, если его гонят, привык заботиться, когда рвутся из его рук. Он знает, что ответит Мира, до мельчайшей паузы и дрожи заикания в голосе, если только алкоголь не внесет свои поправки. – Надо последить, – с безупречно угаданными интонациями отвечает Мира, – за магаденами. Этих д-двоих нельзя оставлять без присмотра. – Они уже не маленькие. – Не в этом дело. Да, дело в том, что можно заботиться тебе, но не о тебе, потому что иначе ты привяжешься к людям, потому что иначе ты дашь им понять, насколько ты к ним привязался, и это сделает тебя беспомощным перед их жестокостью. Илья не знает, какими словами объяснить Мире, что иногда нужно плыть, чтобы не утонуть, а не для того, чтобы за тебя цеплялись другие утопающие. Поэтому он молча забирает стакан у Миры из рук и переплетает с ним пальцы. – Хватит обо всех заботиться, – говорит он чуть более нервно, чем хотелось бы, потому что Мира неожиданно смотрит на него, а не сквозь. – Тебе нужно отдохнуть. Идем. Еще несколько секунд, натянутых между ними рукопожатием, Мира неподвижен, и Илье даже кажется, что Мира сейчас отфыркается или отобьется как-нибудь еще, постарается задеть, чтобы остаться здесь переживать чужую обиду, а самом деле – охранять. Потому что он за своих тоже бросается на чужие глотки, Илья знает. Но потом Мира моргает, пробелы в его глазах отпечатываются во времени – и начинается новое предложение. Мира отталкивается лопатками от стены и следует за Ильей в лифт, а дальше по коридорам, в тихое, обтертое полиролем уединение. Они живут не вместе, но Мира открывает дверь номера и ничего не говорит, когда Илья заваливается следом, останавливается на пороге, чтобы стряхнуть кроссовки, и нагоняет у кровати. Свет никто не включил, и факт наличия близи растрепанной кровати Миры настигает Илью с опозданием. А потом шевелится сам Мира, и его присутствие вздергивает кожу мурашками – Илья понимает, что сам себя загнал в ловушку, сам себя наебал, развел на бкб и получился косу Некра по голове. Сердце толкается в грудную клетку быстро и отчаянно, просится наружу. – У меня, кажется, где-то был джин, – бормочет Мира, не чуя чужой агонии рядом. Вертит пьяной головой, и это простое движение сшибает его с ног, роняет спиной на кровать – Илья еле успевает страхануть, чтобы тот не брякнулся на пол. Они переплетенно валятся на покрывало, пружинят на матрасах, и Мира немедленно начинает отфыркиваться смехом. – Что ты ржешь? – спрашивает Илья, но ему неинтересен ответ, он просто забивает эфир чем угодно, лишь бы не думать об этой секунде и этой позе, о той точке, в которой их бедра прижимаются друг к другу. – Джин… Такое слово смешное. Почему он не исполняет три моих желания, если он джин? – Ты на хуя так напился, поросенок? Мира хохочет в полный голос, запрокинув голову и выставив взгляду острый обломок кадыка, белый и беззащитный в льющемся на кровать лунном свете. Илья сцепляет зубы и обещает себе что угодно за то, что прямо сейчас не наделает глупостей. Это сложно, любая плата недостаточна: Мира близко, пьяный и горячий, дрожит в руках, ладонями полуосознанно мнет лопатки, облизывает и без того мокрые губы. – Пьянь, – хрипло выдыхает Илья и надеется, что Мира действительно настолько пьян, что не считает жажду в его голосе. – Илюх, пиздец, я ослеп, – бормочет Мира, и это становится новым поводом для смеха, поэтому дальше слова проливаются сквозь запыхающиеся стоны; Илья заставляет себя дышать, просто дышать. – Нихуя не вижу. – Ничего ты не ослеп, не тупи. – Почему я тогда ничего не вижу? – Потому что ночь. – А почему я подняться не могу? – Потому что я на тебе лежу. – А почему ты на мне лежишь? – Потому что захотелось, – отвечает Илья, стараясь не концентрироваться на том, как жар в паху начинает обретать вес. Потому что Мира дрожит и трется, весь трепещет в руках, растрепывает волосы о покрывало, исходит стонами. А потом делает еще хуже, когда протягивает ладонь и кладет ее Илье на щеку. – Что ты делаешь? – спрашивает Илья деревянно и орет внутрь себя так громко, что не слышит даже биение крови в ушах. – Трогаю тебя. – Зачем? – Чтобы убедиться, что ты еще здесь. – Понятное дело, что я здесь. Куда я от тебя денусь? – К Ярику, например. – К Ярику? – Тебе же с ним нравится… больше… лайнить… – пальцы случайной лаской соскальзывают по скуле, падают расслабленно на кровать. Куда-то туда же, к их ненавязчивой нежности, падает глупое запыхавшееся сердце. Илья смотрит на спящего Миру, на его тонкий, отрисованный лунным светом абрис, на трепещущие черные ресницы и влажное искусанное пятно губ, и не позволяет себе, не позволяет, не позволяет… Не позволяет себе испортить его собой.