Боль на потом

Когда речь шла о том, чтобы подстроить его смерть, Олег знал, что больше он Серёжу не увидит. Ну, вернее, увидеть, конечно, может: Серёга-то ведь медийная персона, фоток в интернете хоть жопой жуй, хоть хуём хлебай. Но не сказать «привет», не поцеловать, всё, считай, расстались. Некоторые расстаются по переписке, а Волков жуткий оригинал и расстаться он решил по похоронке. «Никакого Олега здесь нет». Спустя три года встретил Олег не Серёжу, которого знал всю жизнь до армии, а тело с опустевшим рассудком и без капли узнавания в глазах. С этого момента Разумовский представал перед ним во всей красе либо сломленного и безвольного существа, либо ненавидящей и ненавистной ему, Олегу, поехавшей мрази. Думать так о Серёже — всё ещё диссонанс, но Олег чётко видел разницу и не врал себе. Поэтому он вытащил из разрушенной телестанции полумертвого, истекающего кровью Серёжу, руками которого в него высадили пять пуль. У врача, которого Олег нанял просто на всякий случай, руки оказались просто золотые. И неизвестно, что его больше замотивировало: шестизначная сумма налом в руки или угроза расстрела в случае смерти пациента. Так или иначе, спустя несколько часов операции жизни Серёжи ничего не угрожало, он мог сам дышать; он лежал, белый, на таких же пепельных простынях, и спал крепким медикаментозным сном. Волков подходил к нему сначала раз в пятнадцать минут, потом раз в час, за сутки времени не успев привыкнуть к этому зрелищу. Они давно не виделись, а Серёжу теперь не узнать: он отощал, на руках нет живого места от уколов и капельниц, бывшие рыжими, но выцветшие волосы, спутавшиеся в плотные колтуны пришлось просто обрить под машинку, оставив мелкий ёжик медного цвета. Волков нес не почётный, но самый важный в своей жизни караул у постели раненого Серёжи. Смотрел на него минут пять каждый раз, проводил пальцами по носу с горбинкой, скуле, голой ключице и руке до расслабленных холодных пальцев; Олег не сжимал их в своей руке, просто аккуратно гладил. Волкова мучали чувства: он так давно не был с Серёжей и после него не было никого, Олег так отвык кого-то касаться без намерения причинить боль, но желая утешить и приласкать. Он научился жизни без Серёжи, жизни жестокой и теперь пытался вспомнить, как жил до этого. Олег искал помощи в том, что окружает Разумовского, но это теперь голые стены, белые простыни, стойки с капельницами и молочно-густой свет из окна. Олег вёл тихое и неприметное существование; готовил, смотрел «Морских дьяволов» и хихикал при этом, брился, чтобы не быть похожим на терориста, менял капельницы с медикаментами и питательным раствором. Волков опасался тишины по профессиональной привычке, поэтому постоянно бессознательно прислушивался к окружающим его стенам, дверям и окнам. Следил за проезжающими машинами, концентрировался на звуке работающей стиралки или электробритвы; Олег искуственно наполнял густую тишину вокруг себя звуками, чтобы думать, что остался в живых. Сидя у сережиной постели, Олег слушал звук его дыхания, негромкое сопение, клал голову ему на грудь и слушал гул пульса. Олег давно не чувствовал страха, вместо него был трезвый расчёт. Волков не боялся, что Серёжа не проснётся — у него был слишком хороший прогноз, скоро можно будет полностью прекратить подачу наркоза и антибиотиков и чуть снизить количество обезболивающих, но Олег не мог не думать о том, что будет, когда он очнётся. Им придётся поговорить; Олегу придётся выслушать объяснения творящейся чертовщины, а Серёже — увидеть, что он сделал. И если Волков уже примерно составил и понял картину происходящего, то Сергей точно не будет готов увидеть разорванную пулей мочку уха и гематомы на груди и животе, зная, что стрелял именно он. Олег не чувствовал страха, но до сих пор испытывал моменты, похожие на шок; он в растерянности пялился на смирительную робу, прежде чем рубашку выкинуть нахер, а штаны положить в стиральную машинку. Олег менял капельницу с питательным раствором и завис взглядом на Сережином безчувственном лице; он не должен был здесь оказаться, в него не должны были стрелять. Он не должен был остаться один. Спустя три дня регулярного бдения у кровати бессознательного Серёжи, Олег не видел отрицательной динамики, поэтому около койки осталась только капельница с анальгетиком. Олег аккуратно заклеил пластырем место укола, убрал пакеты с физраствором и ампулы с анальгетиком. Отвернул одеяло, аккуратно перевернул Серёжу на бок и сделал укол антибиотика внутримышечно. Олега всегда веселил тот факт, что конкретно этого рыжего осыпало веснушками не на лице, а по плечам, спине и ягодицам. После махинаций Олег так же осторожно уложил Серёжу на спину, поправил на нём длинную серую футболку, белое одеяло, испачканное сукровицей, мазью от ушибов и порошком от ссадин. Волков по привычке попытался пригладить Серёже волосы, но только почувствовал под грубой ладонью чуть отросший ёжик. Олег позволил себе лечь рядом. Он переложил безвольную бледную руку на впалый живот Серёги, и лег на освободившееся место, прижавшись лбом к его виску. Когда-то они так лежали на одной койке в детдоме, тихо шепчась после отбоя, и этого тесного пространства им было так мало, но в тот момент другого и не нужно было. Сейчас он, Олег, в общем-то немаленький мужик, так же ютился на краю кровати, которая всё же была чуть мягче, но обстоятельства были такими же злыми. Волков протянул руку, коснулся едва колыхающегося от дыхания живота, двинулся дальше, нащупал пальцы Серёжи и переплëл со своими. Отзыва на его действия не было никакого, но то, что он мог так лежать, и это значило, что не всё потеряно, успокаивало Олега. Всё, о чём он мог думать в этот момент, это как сам Серёжа отреагирует на него. Серёжа проснулся не вовремя: в этот момент Олег делал ему инъекцию антибиотика. Курс уже заканчивался, но этот укол был необходим. Сам Олег, как прямой участник вооружённых конфликтов, верил в будущее продукции Holt International, но не мог отвечать за стерильность произведённых им пуль. Олег уже вынимал иглу, как Разумовский дёрнулся, попытался закричать, но выдавил из себя только хрипы и сиплые стоны; быстрее, чем Волков мог бы понять, что происходит, у него началась истерика. Олег, отшвырнув пустой шприц, навалился ему на плечи и прижал к кровати, что вышло успешно — обессиленный Разумовский не конкурент Волкову, а прилив адреналина прекратился почти моментально. — Серёж, спокойно, — Олег старался говорить как можно ровнее, чтобы сильнее не нервировать Сергея, который всё ещё дёргался, но уже куда более вяло. В конце концов, Серёжа обмяк на кровати, беспомощно сопя и тихо плача, сил в нём хватило только на слабые попытки скомкать в кулаках одеяло. Волков принёс с кухни воды, выдавил пару таблеток успокоительного; он хотел бы предложить напуганному и дезориентированному Серёже поддержку, но всё, что мог дать — твёрдость в действиях и намерениях, Олег только надеялся, что не слишком пугает Серёжу своим безэмоциональным выражением лица. Сергей с огромным трудом проглотил две таблетки и с жадностью выпил воду. Олег не был готов сказать, стало ли тому легче: надрывно сипеть Серёжа перестал, но слезы продолжили течь из его глаз. — Серёж, — предпринял попытку дорваться до него Олег, не уверенный в ясности сознания Разумовского. Но тот перевёл на него взгляд. — О-о-олег, — прошептал, хрипя и дрожа, Серёжа. Олег осторожно, убедившись, что Сергей видит, что он делает, накрыл своей рукой его нервно сцепленные пальцы. Серёжа в ответ попытался сжать его ладонь, но истерика, истощение и препараты вымотали его, и движение вышло слабым, смазанным и неконтролируемым. Олег видел: минута-две и Серёжа уснёт ещё на несколько часов. — Серёжа, ты теперь в безопасности, — наклонившись к его уху твёрдым голосом прошептал Олег. — Ты никогда не вернёшься в ту больницу, пока я жив. Спи спокойно. Олегу не очень нравилось то, что эта речь выглядит как прощание с покойником, но Серёже, кажется, стало лучше, и он действительно заснул. Волков вытер ему лицо и шею от подтеков слез, попытавшись в этот механический жест вложить чуть-чуть нежности, которая по представлению самого Олега осталась где-то там, в детдомовском прошлом, на панцирной узкой кровати. Олег не знает, что делать с чужой болью, поэтому не может похвастаться умелыми жестами рук; он успокаивает Серёжу как может. Второй раз Серёжа проснулся утром, в присутствии Олега. Обошлось без истерик, это в принципе случилось тихо: Волков заметил, как поменялась частота дыхания Серого и через несколько минут тот открыл глаза. — Олег, — тихо выдохнул он, проморгавшись. Серёжа робко улыбнулся, Олег отзеркалил жест. Серый его узнал, значит, всё точно будет хорошо. — Это ты… Это правда ты? Олег? — так же тихо, не тараторя, спросил Серёжа, не веря собственным глазам. Однажды они смогли его обмануть, и Сергей боялся, что это случится снова, боялся, что в этот раз его уставший рассудок не сможет пережить подобного издевательства. — Это правда я, Серёж, — негромко ответил Олег, двигаясь ближе. Разумовский смотрел на него, боясь отказаться от этого зрелища. Олег подумал с отголоском горя, что Серый ведь тоже прошёл через некоторое дерьмо. Вот только свой путь Волков выбрал сам для себя. И если Серёжа обвинит его в произошедшем, то их пути разойдутся навсегда уже по его инициативе. Волкову в этом случае не хватит его борзости, чтобы нарушить запрет дорогого ему человека. — Как ты себя чувствуешь? — Нормально, — после недолгого молчания хрипло сказал Серёжа. Волков упрямо и пристально смотрел ему в глаза, наблюдая за сменой эмоций.- Я бы хотел… Пройтись. Ноги затекли, — Сергей поморщился, попытавшись согнуть ногу. Вместо плавного естественного движения вышло какое-то судорожное дерганье. О том, что произошло, Серёжа пока тактично молчал. — Давай, — подбодрил и обозначил свою готовность помочь Олег. Серёжа сидел на краю кровати, касаясь босыми розовыми ступнями холодного паркета; одна рука его была закинута на плечо Олега, другой он, пунцовый от смущения пытался опустить подол длинной футболки — единственного элемента одежды на нём. Олег начал аккуратно приподниматься, Серёжа потянулся за ним, нетвердо стоя на ногах, больше повиснув на нём. Олег твёрдо придержал Сергея, одной рукой обхватив его поперёк спины. — Порядок? — Разумовский кивнул и переставил ногу вперёд. — Ноги покалывает, — пожаловался Серёжа. — Затекли, — пожал плечами Олег. Они прогулялись до порога комнаты и обратно. Дальше идти ни он, ни Серёжа не решились: Волков не готов был ручаться за физические возможности Серёги, а тот искренне верил, что Олегу очень тяжело его на себе таскать. — Ну и как оно? Учиться ходить в тридцать? — ухмыльнулся Олег, помогая опуститься Серёже на матрас. Тот, усевшись, не отпустил его плечи, а только обнял второй рукой и прижался лбом к ключице. — Серый? — тихо позвал Волков. Серёжа не ответил, только потерся щекой о его плечо. — Серый, — выдохнул Волков, бухаясь на колени у его кровати и обхватывая в объятии сережин живот. — Олег, — Серёжа проглотил слова. Он думал, о том, что любит, спустя несколько лет без вестей, живого или мёртвого, всё равно любит тепло и нетленно; Сергей думал о том, что скучал и тосковал, оплакивал Олега ночами даже спустя много-много времени. И вот теперь, когда всё закончилось, а его молитвы были услышаны и снова подарили ему возможность увидеть Олега, Серёжа не мог сказать об этом. Олег — птица вольная, и Разумовский давил в себе желание привязать его своими эгоистичными желаниями просто остаться вдвоём. Где? Да хоть здесь, в квартире с голыми стенами, пахнущими стерильностью медикаментов и пластика и жарким песком, прохладным паркетом и белым светом из большого окна. Серёжа испытывал отвращение к идее прощаться с Олегом, но, кажется, надо это сделать снова. Он выздоровеет, заживёт, и Олег снова уйдёт от него в Сирию. Или в Афганистан. И Серёжа останется один, и окажущиеся просторными стены будут давить на него, а стерильный свет слепить. И тогда вернутся все ужасы, оставшиеся в Питере; пернатое отражение снова превратит его жизнь в ад. В следующий раз, когда Серёжа оказался стоящим на ногах, напрягся уже Олег. Серёжа показался в проходе кухни. Худой, чуть обросший и шатающийся от бессилия он вызвал шока больше, чем в момент, когда Олег увидел его в новостях: одетого в красивую, впечатляющую броню; тогда следующим кадром показали фотографию, где он красивый, здоровый и гордый смотрит в объектив, улыбаясь лучезарно и немного высокомерно. Идущий следом видеоряд — Серёжа снова в броне, а в глазах — ужас. Не тот, который испытывают люди прежде всего за свою шкуру, когда точно знают, что виновны, а ужас человека, переставшего понимать правила, по которым играет мир. Олег вспомнил это в тот момент, когда вскочил с табуретки, чтобы… Олег плохо представлял себе чтобы что, и это его напрягло. Нутро внутри него орало и требовало спасать собственную задницу и хватать беретту, спрятанную в шаговой доступности. Разум, который не поспевал за интуицией, запрещал расстреливать Серёжу, как бы не чесались руки, но он собственными глазами видел, что это больше не Серёжа. Ещё секунда ушла на то, чтобы понять, что происходит: в проёме стояла скалящаяся желтоглазая тварь. Олег, к своему стыду, мог точно сказать — Серёжа или Птица, только на контрасте. И в тот раз, и в этот. И если Сергей об этом не знает, то Птица точно в курсе. Пернатый уродливо широко и глумливо улыбнулся, пялился горящими глазами, взгляд которых впечатлял даже со здоровым, неотечным веком, маниакально дёргался и хихикал. — При-вет, О-ле-е-ег, — издевательски поздоровался Птица, кривляясь вытягивая гласные, но как будто плюясь его именем. Он, пошатываясь, добрел до табуретки и упал на неё как подкошенный. — Здравствуй, — строго ответил Волков. Тактика его переговоров — выбитые пальцы и зубы, разорванные почки и отрезанные уши, но на том, кто Серёжей не является, но улыбается сережиными губами, моргает сережиными глазами и поджимает сережины пальцы на ногах, такую тактику предсказуемо применять не не хотелось. Птица, конечно, и это понимал. Олег плохо его знал. Предполагал, что они во многом похожи: стратеги с дебильной и уродливой моралью, готовые убивать, пытать и умереть ради Серёжи, но, естественно, со своими амбициями. — Ты та-а-ак заботишься о тряпке-Разумовском, очень трогательно, О-лег, — начал Птица. — Так, пернатый, — хриплым тембром раздражённо оборвал его Волков. Ему не впервой было вести переговоры с человеком, который в него стрелял, но чисто по-человечески не испытывал к нему симпатии. — У тебя че за нездоровая тяга к злодейским монологам? Нахуй ты тянешь кота за яйца? Что насчёт сразу сказать, что тебе надо? Пернатый выглядел удивлённым подобной наглостью. Когда он отмер, то выглядел ещё более злым. — Надо было вырвать тебе кадык, пока ты спал, — заметил Птица, и гнев сочился из его голоса, разливаясь ядовитой солью. — Вот, что мне надо, — рассмеялся псих. Мгновение — он хохотал, следующее — грохнулся всем телом на столешницу, посмотрел на Олега снизу вверх, исподлобья. — И нахер ты приперся, дру-жи-и-ище? — и быстро продолжил, поясняя свой наезд, прежде, чем Олег начал задавать вопросы или отвечать на этот. — Вытащил Серë-о-оженьку из психушки, какой молодец, ну просто душа радуется. Спас от Грома, вылечил, выходил, — Птица хихикнул, прежде чем ударить кулаками по столешнице, и начать истошно вопить. — И теперь снова бросишь, да, О-лег?! Предашь и оставишь догнивать?! — Ты что говоришь, мразь пернатая, — прорычал Волков, поддаваясь вперёд. Он вырвет этой падле язык и переломает ноги, он уверен: гнев внутри него шипит, кипит и льётся через край. — Я не предам Сергея, и ты об этом знаешь. Ничто не заставит меня отказаться от него. Вместо ответа Птица заливисто засмеялся: — А та похоронка разве не является доказательством твоего предательства? — смех похож на скрежет разбитого и разорванного железа, шелест подкинутого взрывом раскалённого песка, свист пуль и треск костей. В глазах, жестоких и безвыразительных — тлеющие угли и масляные пятна. Олегу на секунду стало дурно. То, о чем сам Серёжа ему точно не сказал бы, но чего боялся. Страшно было то, что Олег не мог с этим пернатым психом не согласиться. А тот не унимался и продолжал с садистским удовольствием распекать Олега голосом Серёжи. — Олег, ты оказался не только предателем, но и главной угрозой жизни Серёжи, представляешь? Твой эмоциональный выпад — уж извини, по-другому показательную акцию с участием Федора Ивановича я назвать не могу, — чуть не стоил тряпке-Сереженьке жизни. И зря ты думаешь, что больше у меня примеров нет, — Олегу точно хватало его одного, но из Птицы потоком выходила желчь и ненависть. — И ты уйдёшь, уйдёшь и оставишь его одного, разбитого и беззащитного. Кстати, даже если бы он мог защищаться, то то-очно не стал бы этого делать. Сдался бы доброво-ольно в руки стражей правопорядка или… А ты знаешь, что он хотел самоубиться? И не единожды, один раз даже при тебе был. Как хорошо, что ты тогда воскрес. — Магазин был полный, — обречённо проговорил Олег. Магазин — шесть пуль, а высадили в Олега только пять. — И последняя пуля была для Серёжи. — Я не мог этому воспрепятствовать, — зло пророкотал пернатый. — Я столько раз спасал этого тряпку-Разумовского, но он меня ненавидит, а любит — любит, представляешь? — тебя, О-лег, — выплёвывает Птица, откидываясь назад. — Я ненавижу тебя, Олег, — тихо произносит он, но в голосе много злости и обиды. Волкову почти жаль: он ненавидит эту желтоглазую тварь, потому что любит Серёжу. Эта желтоглазая тварь ненавидит его, Олега, потому что Волков любит Серёжу. Птица продолжая паясничать, но теперь слишком устало, проговорил: — Я вернул бы его на волю. Его бы снова полюбили. И меня полюбили бы. И он принял бы меня, — уродливо улыбнулся пернатый, в глазах его — слезы. Олег молчал. Молчал, а в голове было столько мыслей, что казалось, она пустая; ни тревоги, ни вины, ни злости, просто отрешённость и апатия. Столько лет прошло, а Серёжа всё ещё его… Серёжа был готов принять его чувства и ответить взаимностью, несмотря на то, что произошло. Волков не мог принять эту правду. В конце концов, Олег смог из себя выдавить уверенным тоном: — Я его не оставлю и никуда больше не уйду. Я обещаю. Мы останемся в Финляндии, деньги есть. — С твоего скромного волчьего фриланса? — хохотнул Птица. — Убеди Серёжу в своей искренности, в том, что никуда не денешься. Это будет легко, — пернатый зло ухмыльнулся. — Этот влюблённый дурак будет счастлив тебе поверить. Пойми, Волче, я не враг этому тряпке, я не желаю для него ничего плохого. Поэтому если я просто подумаю, что ты исполняешь херню… Ты не успеешь понять, что ты сделал не так, прежде чем я убью тебя. Ты зря думаешь, что твоё место трудно занять. Я однажды это сделал, — Птица начал грозно шипеть. — И сделаю ещё раз. — Я тебя услышал, — мрачно кивнул Волков. Он не любил такие ситуации, они всегда оставляли за собой шлейф тяжёлых и сложных чувств. Сейчас Олег думал о том, что с одной стороны дышаться стало как-то легче, с другой — на него сбросили кучу неприятных обстоятельств и ответственность за них. Птица судя по всему, никуда уходить не собирался, Волкова грела мысль о том, что Серёжа всё ещё надеется на взаимность, но пугала о том, что его доверие подорвано побегом Волкова в армию и инсценировкой его смерти. Волков посмотрел Птице в глаза, тот спокойно встретил строгий взгляд, широко оскалился. Жёлтый блеск померк, вместо него голубая радужка воззрилась на Олега беспомощно. Серёжа, теперь это был он, Волков был в этом уверен, робко улыбнулся. — Сергей, — выдохнул Волков, накрывая чужие слабые покусанные и ободранные пальцы своей ладонью. Они были холодными и дрожали, Олег грел их впитавшимся в кожу жаром взрывов и восточного солнца; дрожь становилась слабее. Пальцы расслабились и привычно лежали в его ладони. — Он был здесь? — обеспокоенно спросил Серёжа, переплетая пальцы. Кто «он», не уточнялось, но Волков и без этого понял, что не призрак отца Гамлета. — Был. Мы пришли к консенсусу, — ровно ответил Олег, двигаясь ближе. Он приобнял Серёжу одной рукой и притянул к себе. Разумовский прижался к нему, неровно дыша. — Ты с Хольтом переобщался, — доверительно сообщил Олегу он, выдохнув смешок. Олег улыбнулся. Серёжа точно обо всём знал, с Птицы сдалось бы показать ему в душных лекарственных снах видения на основе вполне реальных воспоминаний. Знал и прощал всё, нес ответственность за свой выбор и уважал чужой, не лицемерил и почему-то всё ещё любил его. Но прошла секунда, и Серёжа переменился в лице. - Олег, я стрелял в тебя, - горько напомнил Разумовский. - Я чуть тебя не убил, Олег, - прошептал Серёжа, крепко зажмурившись. - Ты не должен был спасать меня. Я не могу даже просить о прощении. Я заслуживаю смерти за то, что сделал. Но если я хотел, чтобы ты знал, что я предпочёл бы убить себя, чем причинить тебе боль. Олег глубоко вдохнул, но всхлип все-таки прорезал тишину. Серёжа встрепенулся и посмотрел испуганно: Олег захлебывался в своих слезах, уткнувшись лицом ему в плечо. Волков плакал как человек, бесконечно виноватый и раскаявшийся, рыдания накатывали и мешали дышать; он плакал давно, лет десять назад в последний раз, но сейчас нервное напряжение последних нескольких дней, когда сначала умирал он, Олег, а потом сам Серёжа, пока Разумовский лежал без чувств, а в квартире искусственная тишина наполнялась искусственными шумами, эмоциональная мясорубка диалога с собственной совестью и с сережиными настоящими мыслями сделали своё дело, и Олега рвало на части. Он прерывисто дышал, вытирая своё мокрое лицо о футболку Серёжи. Был бы рядом Дракон - рыдал бы от смеха, потому что Олег, наёмник, который клал на мораль, рай и ад, со своей правдой, которая признаёт и убийства, и пытки, сейчас, в маленькой голой квартире в Финляндии был готов на коленях каяться во всех грехах одному рыжему божеству. «Чувствуешь, дышится легче?» Серёжа освободил свои согревшиеся пальцы из ладони Олега и обнял его поперёк груди. — Серёж, прости меня, — отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза, произнёс Олег. Боль, горькая и тяжёлая, страх потери внутри Волкова перемешались с теплой любовью. Он смотрел своими покрасневшими голубыми глазами в синие напротив, руками ухватившись за чужие костлявые плечи. Серёжа промолчал, только чуть-чуть улыбнулся. Вышло у него грустно, но красиво; он поддался вперёд и коснулся лбом лба Олега. — Я тебя люблю, — сказал Волков, прикрыв веками глаза, и застыл в ожидании своего приговора. «Я тебя люблю» — это обязанность, от которой не уйдёшь, это служение одной жизни. Олегу нечего дать в залог, поэтому отдаёт всего себя и думает, что стоило сказать это раньше; боится, что такие громкие слова будут звучать издёвкой после всего произошедшего. Волков почти бесится от того, как они с Птицей даже в этом похожи: при искренней любви к Серёже оба оказались воплощением его кошмаров и причиной его бед. Серёжа чуть наклонился и первым коснулся губами губ Олега, мягко и сухо целуя его. Волков положил обе ладони на щеки Серёжи и погладил пальцами по скулам, скользнул к затылку. Но вместо того, чтобы погладить длинные мягкие волосы, смог нащупать только приятный ёжик. Поцелуй ощущался как первый, никто из них не мог отделаться от ощущения неправдоподобности, непривычности и правильности происходящего. — Тебе нравились длинные волосы, — заметил Серёжа, когда Олег отстранился. — Ты мне нравишься любым, — Олег поцеловал его в горбинку носа. Голубую пустоту во взгляде Олега медленно затапливает питерская серость.