Чай

Сколько он себя помнил, Стас всегда любил чай. Чай в его понимании не шел ни в какое сравнение ни с какими другими горячими напитками: ни с кофе, до которого он без должной порции сливок и сахара и языком дотронуться не мог; ни с какао, которое, в целом, было неплохим, но каким-то уж больно детским и несолидным, особенно когда тебе через годик-другой стукнет тридцать; ни с, упаси господи, каким-нибудь цикорием или матчей. Да даже в холодном виде — ну, разве могло хоть что-то превзойти запотевший стакан чая из холодильника с плавающими в нем кубиками льда и долькой лимона, когда температура снаружи достигала тридцати градусов, а то и выше? И не надо тут заливать про воду, пить которую наскучивало спустя пару глотков, и уж тем более про соки или лимонады — в них сплошные консерванты и канцерогены. А вот чай, если заваривать самому и если знать, где покупать, абсолютно натурален и полезен как для пищеварительной, так и для нервной системы, не говоря уже о том, как приятно он ласкал его вкусовые рецепторы. Различных видов чая на полке в кухонном шкафу у него собралось уже на целую коллекцию; признаться, в юности Стас всем этим брезговал: в подростковом возрасте для него все, что не было черным чаем без ароматизаторов, являлось ребячеством и извращением. Но со временем он постепенно переступил через себя и сейчас был открыт для любого вида экспериментов. В шкафу обосновались и зеленый, и красный, и белый; улун — молочный и с фруктовыми добавками, каркаде, цветочный, с имбирем и медом; рассыпной и в пакетиках, и даже связанный, который подарил ему Матвей на какой-то праздник и который было слишком жалко пить просто так; и бог знал сколько и чего еще. Но в фаворитах, тем не менее, оставался обычный черный, как верный товарищ и наставник проведший его через все жизненные препятствия и испытания. Иногда Стасу казалось (пусть он бы в этом, конечно, никогда не признался), что чай он любил даже больше, чем Матвея; а впрочем, была же в этом какая-то вселенская справедливость: чай, в конце концов, был с ним всю жизнь и останется навсегда, тогда как ни партнеры, ни друзья такой гарантии дать не могли? Да. Да, была, определенно. Пить чай каждый день в одно и то же время вне зависимости от внешних обстоятельств было его основным ритуалом, невыполнение которого, собственно, из-за внешних обстоятельств неминуемо вело к тому, что весь оставшийся день шел наперекосяк. Чаще всего, впрочем, его удавалось соблюдать; тогда Стас брал свою любимую, хоть и слегка потрепанную жизнью огромную кружку и с легкой небрежностью, но всегда нежно бросал в нее пакетик. В отличие от сложнейшей систематизации всех остальных аспектов его жизни, чай он всегда выбирал по наитию: интуиция подсказывала, какой именно аромат лучше всего скрасит вечер, и никогда не ошибалась. В этот день рука уверенно потянулась к любимой классике — беспроигрышный выбор. Черный чай от достаточно распиаренной, но, безусловно, качественной марки. Кипяток залил кружку, и сушеные травы в пакетике начали отдавать свой цвет и аромат, расходящиеся вверх красивыми бурыми переливами. Ровно три минуты и двадцать восемь секунд заварки — выверенное долгими годами экспериментов время, позволяющее чаю раскрыться идеальнейшим образом. Вынуть и выбросить пакетик: никогда, еще раз, НИКОГДА он не позволял себе использовать его повторно — это было низко и недостойно такого великого напитка, а он, в конце концов, не был бедным студентом, экономящим на всем. И вообще, давно уже пора было организовать на национальном уровне фонд помощи студентам, ведь где это видано, что побирающиеся в каких-то сомнительных местах вчерашние дети травились какой-то бодягой из пятерочки, которую там настойчиво выдавали за чай, да еще и заваривали пакетик по пять раз?! Стас такое не одобрял, но и осуждать их был не в силах: не все могли себе позволить действительно качественный чай. Он, к счастью, мог, да даже если бы и пришлось экономить — ничего, поголодал бы пару дней, как раз почувствовал бы себя студентом, но чай определенно остался бы на первой позиции в списке покупок. Он был его нутром, он давал ему сил — таких, с которыми бы ничто другое не сравнилось, и вся еда мира, весь сон и здоровый отдых — все это меркло в сравнении с Ним. Первый глоток всегда дарил бурю эмоций. Остальные тоже, разумеется, были воплощением идеала, но первый все-таки был особенным. Горячая, слегка терпкая жидкость нежно заполняла ротовую полость, обволакивала язык и баюкала щеки. Он в блаженстве прикрыл глаза и на несколько секунд задержал божественный напиток во рту; потом осторожно, будто дотрагиваясь до крайне хрупкой вазы из тонкого стекла, протолкнул его дальше. Чай спустился по горлу, согрел пищевод, оставив после себя легкое травянистое послевкусие. Блаженство. Будто сам Бог коснулся его изнутри. Все остальное уплыло куда-то в небытие: остался только он, чай и кружка, этот жалкий посредник, без которого было, увы, никуда, кто-то ведь должен держать свечку… то есть, сохранять кипяток от прямого попадания на его пальцы. А может, это как раз они уплыли, унеслись подальше от бренности бытия, сохранили лишь этот прекрасный дуэт (плюс кружка) соулмейтов. Соулмейтов, воистину, хотя со стороны Стаса это и было дерзким шагом, но кто, как не он, был достоин вознестись и с почетом занять эту роль? Ответ напрашивался сам собой: никто. Не существовало в мире представителей Homo sapiens, способных исполнить этот долг (нет, это призвание) с той же честью. Казалось, сам Чай это понимал. Он его принял, благословил, приласкал; Он подал руку — и впервые за жизнь Стас позволил кому-то вести, был даже польщен стать ведомым, проявить слабость, специально для Него и только для Него. Они закружились в стремительном вальсе, экспромтом, но будто годами репетировали его — а ведь репетировали же. Все это время, всю свою жизнь Стас готовился: за завтраком по утрам, урывками между школой и репетиторами, за длительными часами за домашкой во времена универа и неторопливо за вечерними ритуалами, полностью отдаваясь Ему. Репетировал, тренировался и наконец полностью настроился на эту волну, поплыл по ней безо всяких усилий, наслаждаясь каждым мигом. Все внутри смешалось красками, заиграло музыкальными гаммами, переливалось тонами, полутонами и другими самыми маленькими частями тонов… как будто он находился в эпицентре заката у Райских ворот, а ангелы слились в оркестре. Да Стас и сам был готов петь дифирамбы, поставить Его на божественный пьедестал… или Он там уже был? Что ж, по крайней мере это было бы неудивительно. Вальс вскружил ему голову и заставил адреналин курсировать по венам; ноги — он уже и сам не понимал, реальные или метафорические — ослабли, подогнулись, но Чай не дал ему сомлеть: подхватил легко, словно Стас был пушинкой, и бережно опустил… туда, куда надо было опустить. По ощущениям — мягкое как сахарная вата или трава на лесной опушке. Идеально, как и все, что было связано с Ним. Его ласковые, тонкие прикосновения гуляли по телу Стаса, проходились то тут, то там, и вместе с тем были везде одновременно. Дыхание участилось, из груди рвались тихие стоны, а таз сам собой приподнялся в воздух, подаваясь навстречу Ему. Требуя (умоляя) больше контакта, больше чувственности и пылкости, но получая ровно столько, сколько нужно, ровно столько, сколько Он позволял. Точно выверенную, проверенную годами дозу, но хотелось еще, еще, как изнывающему в ломке наркоману. И Стас был готов изнывать, был готов возвращаться к этому снова и снова, зная, что никогда не будет полностью удовлетворен, но продолжая испытывать эту надежду. В конце концов, он был избран; он не был подобен миллиардам других Его последователей. Он был особенным, а Чай был особенным для него, поэтому однажды… однажды… Последний глоток вырвал его на поверхность реальности, слишком резко и совсем не безопасно, не разумно и уж тем более не добровольно и, пусть это и случалось с ним каждый раз, непривычно — потому что привыкнуть к такому было невозможно. Тяжелое и болезненное возвращение, как пробуждение после похмелья, и тоскливое, как прощание с близким другом. Стас меланхолично оглядел пустую кружку и с трудом удержал порыв немедленно заварить еще — нет, не время. Он был наркоманом и, если бы это касалась его одного, безусловно поддался бы этому желанию, но знал, что Он не одобрит. Поэтому Стас заставил себя встать — от нахлынувшего волной головокружения его покачнуло, — сполоснуть кружку и поставить ее на сушилку. Это пройдет, всегда проходило: вскоре слабость и тоска улетучатся, оставив лишь сладкие воспоминания о вальсе и ласках и предвкушение завтрашних. Потому что они будут и продолжатся столько, сколько Стас себя будет помнить. Столько, сколько Стас будет любить Чай.