То что мы ищем

На дворе была ночь, такая тихая, безмятежная. Небольшое озеро играло бликами, немного волновалось, чуть-чуть бушевало. Луна, использовала воду для своего кокетства, отражалась в зеркале природы. Небесное тело вышло полностью, из-за чего заметить и рассмотреть можно было его во всей красе. Белая как снег кожа, кратера, что словно маленькие родинки на теле красавицы, лишь подчёркивали грациозность и привлекательность. Берега где-то были пологи и гладки, а где-то круты и резки. Но все они были покрыты молодой травой, которую можно было отчётливо разглядеть из-за сочности и красочности, даже во тьме ночи. Листья ив и берёз трепыхались на ветру, поворачиваясь то одной, то другой стороной, будто сотни девушек стояли перед зеркалом и вертелись перед тем, примеряя новые платья.  На самом краю земли стоял двухэтажный домик. Первый каменный ярус покрашен был  в синий краской, штукатурка пятнами и проплешинами отвалилась от стен, оголяя кирпич, старый, поживший, своей рыжиной и старостью он приобретал себе авторитет и солидность, с помощью коих хотел завладеть вниманием смотрящего и рассказать всё что знал, поведать о тех бесчисленных тысяч людей, каждый непохожий на другого, одетый по разному, одни в костюм, другие в куртки, третьи в пальто, что проходили мимо, живя своей жизнью, куда-то спешащих, пожаловаться на жизнь, как точит его бока вода, как ветер выдувает из его борозд песок, как солнце жарит его, ясными летними днями, как зимой он мёрзнет от холода, а весной и осенью страдает и против своей воли впитывает влагу из воздуха, парящую в нём толпами и легионами, но каждый раз, когда кирпичи начинали стонать от тягот, их перебивали брёвна, лежащие поверх, дружно, будто сговорившись друг с другом, заводили грустную, трагичную, доводящую до слёз песню скрипа, рассказывающую об их тоске по дому, по тому родному сосновому лесу, живущему на бесконечном просторе, воют и вспоминают, когда они были могучими древами , чьи раскидистые кроны затмевали землю, чьи стволы под натиском бури гнулись и качались и вспоминали тех, кто тогда не устоял и с таким же жалостливым скрипом, что и они сейчас, падали всем своим телом на сырую землю, в зелёный и влажный мох, не устоя под силой ветра, который всеми своими жилами толкал и бил их, дабы добиться их смерти. Из жерла трубы, вырастающей как вулкан, как огромная гора сквозь старую, полусгнившую крышу, валил  сизый дымок. Угли, тлеющие в печке отсвечивали красноватым сиянием.  Комната на верхнем этаже выглядела тусклой, серой и такой будто бы в ней ни кто  и не жил. Со стороны лестницы, вдоль стены стоял старый шкаф, когда-то тот блистал и радовал глаз, однако сей час, спустя многие десятилетия своей жизни покрылся пылью, лишь серел, уже не давал и намёка на былую изящность и роскошность. Внутри за стеклянными дверьми стояли книги, в самых различных переплётах , самой разнообразной палитры слегка отсветших от солнца красок, страницы в них были пожелтевшие, слегка даже подгнившие и покрывшиеся лёгкой плесенью с самых-самых концов. Напротив шкафа зияло окно, по бокам висели желтоватые занавеси с розами. Под глазами дома стояла кровать. Та была сделана из чугуна. Изголовье имело красивые ажурные рисунки .В кровати, укутавшись в бежевое одеяло из шерсти, спал старик. Его длинные седые волосы свисали с головы, ложились длинными волнами, спадающими сначала на плечи и лицо, а потом на белую , цвета кости, перьевую подушку. Сухие жилистые руки были заложены под голову, ноги поджаты к груди. Согнувшись всем телом, старик напоминал младенца в утробе матери, такой же беззащитный и нежный , он спал в постели. Во сне ему являлось множество множество самых различных образов: рошь, колосящаяся в полях, летающие вокруг бабочки, чьи крылья бликуют на солнце, деревенские жители, дружно, будто одним организмом, работающие в поле. Из окна уже вырываются тёплые светлые утренние лучи. Глиняный горшок, расписанный множеством узоров и орнаментов, навеянных народными мотивами, с цветком орхидеи белого цвета отбрасывали длинную изогнутую тень на доски деревянного пола, нежащиеся и потихоньку сохли от тепла земного светила. Глаза старика медленно открылись, взгляд, ещё туманный, забелённый остатком недавних сновидений, был  пугающе  печален, глаза Архипа бегали по комнате, будто пытаясь за что-то зацепиться , ухватить клочок  чего-то ускользающего, чего-то того, что так не хватало, что так было нужно. Этот в чём-то пугающий ритуал, Архип проводил  каждый день. Сев на кровать и, ещё раз осмотревшись, будто в самый последний надежде отыскать, Архип ещё долго не двигался, с одной стороны от той лёгкой утреней лени, а с другой от чувства, что так просто не понять и не описать, одновременно и тоска, и печаль, и грузность, и пустота, вот сто за чувство, а может и проклятье терзало Архипа. Наконец, закончив этот ритуал, с силой и отважностью, стукнув, как бы немного опёршись на колени, главный герой наш встал. Пройдя мимо тумбочки, на полках которой лежали книги, однако только три: «Муму» Тургенева, «Онегин» Пушкина и что-то за авторством Гоголя, понять что именно это решительно нельзя, так как название, которое когда-то непременно присутствовало, было отчасти стёрто, от части заляпано, а от части и просто напросто отсутствовало, Архип надел штаны, что были ему длинны, закатив их и надев рубашку, он пошёл в низ на кухню. Проходя по деревянным ступеням, под грузом тяжёлого одряблого тела, те чуть ли не визжали, на стене можно было увидеть множество фотографий и картин. На одном из изображений выглядывала девушка, одета она была в старомодное платье василькового цвета, с белым и кружевами на подоле, концах рукавов и воротнике, на руках были такие же по окраске бархатные перчатки, облегающие изящные пальцы и тонкое, как стебли молодых ростков, запястья, на ногах были одеты  маленькие с небольшим, однако тонким и острым каблучком, таким же изящным и острым носиком, туфельки, волосы чёрные, блестящие при дневном свете, были коротко подстрижены чуть выше плеча и убраны за уши так, что оголялась и тонкая, нежная, как у лебедей, шейка и полупрофиль лица, имевшее слегка островатые грани, однако  от того не приобретавшее  грубость, а напротив награждавшее девушку лёгкостью, энергичностью и той особенной утончённостью, что присуще лишь молодым лёгким весёлым, но в тоже время и скромным барышням. Глаза Архипа, как у каждого кто видел эту фотографию, остановились на ней, он долго всматривался в неё, при этом лицо его принимало мину весьма неоднозначную, будто удивлённую, зачарованную, спустившись на кухню, Архип, взяв несколько поленьев, веточки и бересту с огнивом для розжига, затопил небольшую, но всё же капитальную кирпичную печурку для готовки, когда та разгоралась он с помощью палочек снял чугунную тарелочку, что закрывала отверстие для посуды, в которой готовилась еда, и поставил кипятиться чайник с холодной чистой, набранной из родника водой. В ожидании, пока та подогреется, Архип вышел на крыльцо дома, увидев плащ, брошенный им вчера, сначала посмотрев с некоторым недоумением, а затем вспомнив, что он бросил его по возвращению с рыбалки и забыл убрать, Архип было пошёл к нему, дабы забрать и повесить на место, однако сделать он этого не успел, в далеке раздался протяжённый жалобный полный боли и мольбы о помощи крик.