Время

      Игорь сбегает с отпевания. Позорно, слабо и эгоистично сбегает. Тете Лене нужна поддержка, Диме нужна, Юле, но... Федор Михайлович, родной дядя Федя, сейчас не в гробу. Там сейчас куски обугленной плоти и осколков костей, в которых даже невозможно опознать прежнего человека. Любящего, поддерживающего, живого. Он знает, о чем говорит, он всё видел своими глазами. Видел лишь ноги ниже колен, которых взрыв не достиг, видел кровь по всей комнате и что-то мягкое и красное повсюду. Видел, что в мешке для трупов не прослеживается силуэт тела. Видел рапорты о произошедшем. Взрыв видел. Слишком больно, слишком страшно. Ужасная картина произошедшего, которая каждую ночь преследует во снах. Кровавая картина. Неправильная. Опознание Прокопенко было с его слов. Жену не пустили. Он не пустил. Просто не мог позволить той увидеть, что случилось с родным человеком. Той и так хватит тяжелой ноши в виде похорон, не нужно добавлять вид разорвавшегося тела.       И он бежит до тех пор пока не завершается судебный процесс. Бежит из участка, от красного, от родного. Его помиловании, но радости нет никакой. Тетя Лена даже не была на суде. Она сидела в зале суда, но не присутствовала, была где-то глубоко в своем горе и мыслях. Совершенно потерянная. И он должен ее поддержать. В память о прошлом, о хороших отношениях сейчас и просто по-человечески. И хочется забрать себе хоть что-нибудь на память, хоть любимую ручку Прокопенко. Лишь бы было напоминание о ком-то близком и родном. От отца ему из памятных вещей досталась лишь куртка да кепка с парочкой фотографий, если не считать квартиру. От мамы лишь флакон духов.       Поэтому сейчас Игорь впервые не бежит, а идет. Медленно заходит в подъезд, медленно поднимается на знакомый этаж и медленно стучит. Не открывает своим ключом, как обычно, а стучит, чтобы предупредить о своём присутствии, а не ворваться в чужое горе. Он не уверен примут ли его поддержку, не прогонят ли или не возненавидят ли. Это будет больнее всего, потому что тетя Лена заменила ему мать, и ее ненависть сейчас будет больнее смерти Федора Михайловича. Больше из родных у него нет никого. Юля ушла после его речи в суде, дядя Фёдя и папа - мертвы. Только Дима остался, но и Дубин не тот, кто растил его с детства. Он - друг, семья, да, но не родители.       Тихо скрипит вторая входная дверь, а после раздаётся тихий голос: – Игорь? – женщина удивлена. – Проходи, – и открывается входная дверь. – Теть Лен, я... – а у Игоря слова поперек горла встают. Та выглядит на десять лет старше, с впалыми щеками, потухшими покрасневшими глазами и распущенными волосами. Такой он никогда ее не видел. Вообще. Даже когда та болела выдавали состояние лишь усталость и волосы распущенные. А сейчас она выглядит живым трупом. Сердце болезненно сжимается. За решёткой в ожидании решения суда у него было время подумать над произошедшем, но он лишь о ней беспокоился. О том как сейчас тетя Лена. Поела ли или опять из-за нервов аппетит потеряла? А полила ли свои любимые фиалки? Не погрузилась с головой в работу, чтобы отвлечься? И это беспокойство гложет изнутри, заставляя вновь и вновь перебирать в голове тревожные мысли. – Я говорить не умею про эмоции, вы знаете, но... Вам кто-то рядом нужен. Чтоб легче было. И могу ли я взять что-нибудь на память? – на этих словах та вздрагивает и быстро-быстро моргает, чтобы не выступили слезы. Видеть ее такой словно нож по сердцу - глубоко, больно и потом кровоточить будет еще долго. – Наверное, не стоило этого говорить. – Забери... – голос хриплый и обрывается в конце слова, дрожит от перехватившего горла. – все, что было связано с участком. Пожалуйста, забери, – Гром едва ли не делает шаг назад от того какими умоляющими глазами смотрит эта сильная женщина. В воспоминаниях из детства та могла лишь одним взглядом осадить его папу и Фёдора Михайловича, когда тем приходила в голову какая-то очередная безумная идея. Та в одиночку заботилась о нем, всём доме и успевала работать, когда он болел. Та в одиночку организовывала похороны его отца и дяди Юры. Похороны мужа ее сломили. Бесповоротно и окончательно. – И уходи. – Что?.. – Уходи. Мне нужно еще немного времени, чтобы... Чтобы принять это. Потом я буду ждать тебя, как это было раньше, но не сейчас. Ты всё еще мой непоседа, не забывай этого, – старое прозвище окончательно разбивает ее душу на осколки. Он видит это, чувствует по тяжелой атмосфере и осознает логически. – Пожалуйста, – видеть серые глаза полные вины больно, когда та пропускает его в квартиру.       Они не разговаривают. Тишина тяжелая и неприятная, давящая, тревожная, но даже сбор вещей не разбавляет ее. Даже радио привычно не играет на фоне прилипчивым мотивом. Получается две большие коробки. Нести их будет неудобно, но возможно. Лена же остаётся на кухне, и не выходит до тех пор, пока не оказывается убрана шахматная доска. А ведь они так и не поиграли в шахматы... Потом всё да потом. Потом не наступило.       Прощаются тоже молча, лишь кивком. Игорь не осуждает ее. Сам был таким же первое время после смерти папы.

***

      Когда Елена закрывает дверь за Громом, то едва ли не задыхается от слез. Взрослый мужчина, который вырос на её глазах, смотрел на нее глазами брошенного ребёнка, когда пришел, совсем как в детстве после смерти Кости. И так напоминал Федю. Тот вообще многое перенял от него. От этого сейчас лишь больнее. По хорошему, ей бы попросить Игоря вернуться, да вот только тихий и мерзкий голос в глубине сознания шепчет, что тот мог не допустить этого. Поэтому ей надо ещё немного времени, чтобы заглушить его. Этот глупый и мелочный голос опустошённости, который и ее тоже медленно убивает. Она вызывает злость на Волкова, Хольта, полицию, Грома и ее саму. Бессмысленная ненависть. Ничего уже не изменить, а суда по материалам дела и нельзя было.       Да и она не может винить Игоря. Не этого тощего мальчишку, который дважды потерял отца. Не того, кто тянулся к ней в поисках материнского тепла и в ком искал спокойствия и поддержки. Тогда этот десятилетий кроха остался совсем один и лишь чудо позволило им его усыновить. Они с Федей так радовались этому и между собой праздновали пятое сентября каждый год. Тогда не было ни подходящих условий, ни достойного заработка, ни места, где можно было бы того расположить. Но они смогли. Тот был совсем закрытым после смерти Кости, но потом вновь открылся для них. Это была простуда. Игорь как-то умудрился подхватить тяжелую форму и бредил при высокой температуре. И впервые назвал ее мамой, а Федю - папой. Даже спустя года они помнили эту дату. А теперь лишь она одна.       И вновь мысли о Феди. О совместных вечерах, когда еще всё было хорошо. Когда они собирались втроем и лепили пельмени под ворчание Игоря об очередном преступнике под смех Феди. Или когда они все вместе выбирались в парк, музей или кино. Это происходило крайне редко, но тогда Гром сбрасывал с себя этот образ хмурого и серьезного полицейского, и превращался в Игорька. Ее непоседу. Смешного такого и неловкого. И как только в том могла смешиваться ловкость при задержании и удары локтями о косяки дверей вне участка? Федя был таким же раньше. Сколько же посуды было побито, пока тот не отучился резким движениям в мирной жизни.       Теперь нет чужой неловкости и битой посуды. Но теперь также нет и теплых поцелуев на прощание, родных голубых глаз и готовки на двоих. Теперь в квартире слишком тихо от выключенного радио, отсутствия смеха и отсутствия шума воды в ванной по вечерам. И постель такая холодная и большая для нее одной. Одиночество убивает. За столько лет она отвыкла быть одна. Отвыкла не видеть по вечерам в квартире ещё кого-то, отвыкла от тишины, отвыкла от отсутствия нежности и любви. Поэтому она и прогнала Грома. Игорек бы был лишь скотчем, который кое-как склеит осколки ее души, чтобы потом, когда тот уйдет, они вновь рассыпались повсюду. И вновь мысли вокруг Игоря и Феди. Невозможно думать о чем-то другом сейчас.       Она не винит Игоря, ни в коем случае, но где-то внутри горит, печет и выкручивает болью от осознания того, что этот мальчишка мог бы сделать хоть что-то. Мог бы обратиться за помощью к своей "стае", к преступным районам жизни или в полицию в конце концов, но не пытаться бороться с таким серьёзным противником в одиночку. Но в этом все Громы одинаковы - взваливать на себя груз ответственности за всех и вся. Поэтому всё же она на пути к принятию того, что Игорь не виноват. Костик же был абсолютно таким же. Бросался в самое пекло, чтобы другие не страдали, совершенно забывая про себя и сына. Лишь бы не другие.       Но сейчас этим другим стал ее Федя. Ее дорогой и горячо любимый, мертвый Федя в пустом гробу.