Красный цвет означает любовь

***

Ты не была похожа на них. Мне стоило заострить своё внимание на этом сразу, но я предположить не смела, не могла, что кто-то из немцев — всегда жестоких и алчных — способен проявлять милосердие. Зал, пропахший запахом сигар, дорогого алкоголя и убийств, едва ли позволял свободно дышать — я не задыхалась, но мне было душно, и кружилась голова — я ощущала, что в скором времени могу упасть в обморок, и лишь знание того, как к этому отнесутся собравшиеся в этом месте (не)люди, как отреагируют на ослабевшую еврейку… придавало мне сил держаться и не терять сознание, чего нельзя было сказать о рассудке — лица вокруг, обманно добрые и улыбчивые, давили на психику, а слыша этот громкий и высокомерный смех, которому уж точно не было места в это отвратительное для всего мира время, я порывалась впасть в истерику. Но мне было нельзя — немцы и так не воспринимали нас, как равных им людей, более того, они нас и людьми-то не считали; неверное слово, неверный шаг, намёк на слабое здоровье — и меня бы просто выкинули, а потом без какой-либо жалости наказали бы — и шрамы мои, старые и новые, ноющие под грубой тканью, как ничто другое, подтверждали мои мысли. Я решила, что если я буду смотреть на тебя, то мне будет проще. Почему? Во всей этой духоте, мрачной обстановке и натянутых улыбках ты казалась слишком яркой, чересчур необычной, и за тебя — несмотря на то, что ты, как и все эти монстры, немка, — хотелось держаться — хотя бы не смелым, но твёрдым взором. К тебе весь вечер липли офицеры — и, если честно, я не могла их не понять. Ты цепляла своей харизмой. Не менее высокомерная и холодная, чем все они, ты всё равно умудрялась выглядеть по-другому. Наблюдать за тем, как очередной самонадеянный обер-лейтенант или майор подходит к тебе, думая зацепить и уговорить на один танец, было даже забавно. Ты не улыбалась им елейно, пряча взор, как делали другие, а смотрела прямо в глаза с такими самоуверенностью и презрением, что — я просто уверена — все эти офицеры, не раз убивающие людей, вздрагивали и уходили, не выдержав твоего великолепия. Меня не должно было это веселить. Но веселило. Верно, дело действительно было в помутневшем рассудке. Каждая фрау в зале смотрела на тебя с завистью — и их, наверное, я бы тоже могла понять, однако больше всё же продолжала понимать взираюших на тебя с восхищением и вожделением мужчин. Короткие медно-рыжие, почти красные волосы обрамляли бледное лицо, а платье вызывающе алого цвета притягивало и без того зависающие на тебе взоры. Грациозность, с которой ты ходила между гостей, граничила с изящностью пантеры — в тот момент я подумала, что ты выделяешься именно тем, что среди всех этих животных умудряешься выглядеть благородно. Меня раз за разом пихали, отправляли что-то кому-то подать, где-то что-то поставить, но я упорно, изо всех сил, старалась не терять тебя — словно какое-то шестое чувство кричало о том, что ты не просто так выделяешься среди всех этих темнеющих и удручающих фигур. А затем один из твоих — как я думала — поклонников вдруг поймал меня за локоть и, указав на тебя, приказал передать белую розу, которую тут же всунул мне в руку. И необрезанные шипы неприятно укололи мои пальцы — и без того давно огрубевшие от тяжёлых работ. К стеблю розы была приделана записка. Я смотрела с удивлением на этот цветок и понимала чётко только одно: белый цвет — не для тебя. Совсем. Розы — роскошные цветы. Роскошные и опасные. И они действительно подходят тебе. Но белый цвет… Заметив то, как мужчина хищно оскалился, не понимая, почему я замерла, я поспешила исполнить его приказ. Подходить к тебе после целого вечера наблюдений было странно, но шаг следовал за шагом, и расстояние было сокращено до возможного минимума. Казалось, что ты даже не заметила остановившуюся напротив тебя еврейку — продолжила говорить со своим собеседником, а я, не смея прервать разговор двух немцев, но чувствуя смелую безнаказанность за своё нахождение рядом, позволила себе со странным, непривычным мне удовольствием рассмотреть тебя вблизи. Никогда, никогда я не видела кого-то, похожего на тебя. Я осознала это ярче, стоя так близко, я могла протянуть руку и коснуться тебя… Твоя кожа была ужасающе бледной и почему-то похожей на сахар. Я не могла не думать: «Такая же сладкая она — твоя кожа, — какой кажется? Такая же ты непохожая на этих ублюдков, как я успела себе придумать?» Ты повернулась ко мне лишь тогда, когда твой собеседник отошёл. Насмешливое и холодное высокомерие твоего взгляда окатило меня с головы до ног, мне показалось на миг даже, что я пошатнулась. — Ну, и? — клянусь, я бы отскочила от тебя на метр, если бы успела понять, что ты делаешь, а именно — приблизившись ко мне так близко, что я была окружена твоим запахом, опалила мою щёку свистящим и угрожающим, но не злобным шёпотом: — Приятно греть ушки чужими разговорами? — и также быстро, как приблизилась, ты отстранилась, не дав мне шанса хоть как-то отреагировать на это. Я, в принципе, потеряла связь с реальностью. Во мне воевало отвращение от того, насколько неизвестно всё же немцам понятие личных границ, с благоговением пред твоей невозмутимой харизмой. Я ведь и не «грела уши» вовсе, как ты выразилась. Признаться, из этого разговора я не запомнила ничего кроме того, как шевелились твои губы — к тому же, немецкий язык я знала на уровне грубых и простых приказов, сложные и уж тем более тихие предложения были для меня лабиринтом. Постаравшись собраться, я указала на того самого мужчину, что приказал отдать тебе розу, — он вальяжно сидел на диване и курил трубку, рядом с ним сидели смеющиеся, полуголые девушки, и только колкие взгляды, которые он изредка бросал в нашу сторону, давали понять, что я не вру. Розу я, собственно, тут же вручила тебе, не забыв прошептать: — Осторожнее, шипы. Мне совсем не хотелось, чтобы ты поранилась, хотя — клянусь — любому другому немцу в этом зале, в этом здании и, в принципе, в мире я с радостью бы оторвала голову — так сказать, просто «с плеч». На миг тогда я подумала, что подобная фраза больше подходит тебе — «голову с плеч!» Я даже представила, как ты, гордо подняв голову и презрительно оглядывая провинившегося пред тобой, кричишь эти слова, но далеко в фантазии я не ушла, потому как ты вдруг задумчиво протянула: — Ты испачкала лепестки розы, только посмотри, — и ты с короткой, непонятной мне улыбкой показала бутон. Действительно. На нём алели пятна моей крови, и мне неожиданно стало так стыдно, что я испортила цветок, который предназначался тебе, и одновременно во мне от куда-то появилась неслыханная дерзость, ведь я, подняв голову, вдруг сказала: — А может, оно и к лучшему — ведь красный цвет Вам идёт больше, чем белый, — и, сама испугавшись своих слов, я тут же опустила голову, смущённо прошептав: — Прошу меня простить, фрау. Чего я не ожидала — так это услышать твой тихий смех. — Сегодня столько мужчин пытались меня очаровать, — в последнее слово ты вложила явный сарказм, а затем продолжила: — А получилось только у одной юной и забитой евреечки, — ты цокнула языком. — Мужчинам следует поучиться обаянию у девушек, может быть, хоть тогда они перестанут быть такими мерзкими, — и только тогда ты развернула приделанную к стеблю цветка записку. Читала ты её совсем недолго, как будто вовсе даже не читала, как будто уже знала, что там написано — и, узнав о тебе куда больше, я думаю, что, наверное, так и было. Эту бумажку ты тут же смяла, а затем… затем ты взяла меня за руку и, приблизившись очень и очень близко, томно прошелестела: — Знаешь ли ты, что с сегодняшнего вечера ты принадлежишь мне? И я по-настоящему растерялась, ничегошеньки не понимая, но где-то в глубине души со стыдом осознавала: я не против. Я нашла силы посмотреть в твоё лицо и спросила: — Почему? — в горле тогда ужасно пересохло, и мой голос был до смешного хриплым. Но мне не было смешно. Ты повела плечом и ответила: — Твой бывший владелец тебя проиграл, ангел, тому самому мужчине. А он в свою очередь решил подарить тебя мне. И тогда я поняла — я несла тебе не розу. Я несла тебе себя. Я разозлилась в тот момент, ведь снова увидела, что для немцев люди другой расы — и в особенности евреи — просто вещи, которые можно продать, купить, обменять… проиграть и подарить. Это было так мерзко, и от тебя мне тоже стало мерзко, потому что для себя я вдруг увидела, что ты такая же, как они, ты не воспринимала меня, как человека, для тебя я была… подарком? Да, именно так я тогда думала, и потому, совсем себя не контролируя, я вдруг… я вдруг ударила тебя. Это было глупо, оглядываясь назад сейчас, я это понимаю. В тот миг всё замолчало — я подумала, что просто потеряла слух, но нет — музыка действительно прекратилась, а гости уставились на нас — точнее, на меня. Кто-то смотрел с яростью, кто-то — с презрением, кто-то — с ненавистью. Я была в окружении зверей, и готовилась быть растерзанной ими с минуту на минуту… Пока не посмотрела на тебя. В твоих глазах не было всего то, что было в глазах у них. Ты, прижимая ладонь к своей щеке… улыбалась. И в глазах твоих я вдруг явно увидела восхищение. Это показалось мне диким, ненормальным. А губы твои — красные — приоткрылись, и ты — едва ли слышно для всех остальных — протянула: «Надо же, а у ангелочка-то… перья из стали», а затем — уже куда громе — обращаясь непосредственно к окружившим нас зевакам, ты сказала: — Здесь нет ничего интересного, друзья мои, — просто девочка чуть-чуть забылась, но ничего страшного — я напомню ей наши роли. И все засмеялись вокруг, ведь подумали, что ты будешь меня наказывать — с жестокостью, положенной всем последователям Гитлера. Я тоже так думала… Но оказалось, что накажешь ты меня куда позже и больнее, чем я когда-то могла представить. Мы уехали с тобой с того мероприятия почти сразу же, и по дороге до твоего особняка мы не разговаривали. Ты молчала, глядя в окно автомобиля, а я бы не посмела начать разговор первой. Я размышляла о тебе. О своих противоречивых чувствах. Ты нравилась мне, я понимала это и боялась этой странной, иррациональной симпатии, ведь, если так подумать, ты была моим врагом, человеком, которого мне следовало ненавидеть и бояться, но, кажется, стала любовью с первого взгляда. Смешно, не правда ли? А потом мы приехали… И сначала всё как-то завертелось. Я была уставшей и почти ничего не понимала, но твои слуги бегали вокруг меня, носились, меня накормили сначала, позже — отвели в ванную, и это поразило меня больше всего, но следующей мыслью было то, что ты, пожалуй, просто заботишься о том, чтобы новая служанка не принесла какую-нибудь заразу. Вопрос был в другом — почему я мылась не в ванной комнате для слуг, а в весьма богатой и красивой обставленной. Позже я узнала, что это — гостевая ванная. После мытья они переодели меня, и это тоже не походило на одежду того, кто должен прислуживать — да, простое, дешёвое платье, но не для служанки… Когда мне показали мою комнату, я и вовсе оказалась ошеломлена, ибо это была спальня для кого-то равного тебе, а не для того, кто должен перед тобой пресмыкаться. Не описать уровень растерянности, в которой я пребывала. И самым худшим было то, что слуги делали всё молча. Не отвечали на мои вопросы, а говорили одно: «Госпожа всё объяснит». И мне оставалось ждать, когда это произойдёт. Произошло скоро. Я сидела на кровати и смотрела в одну точку, стараясь всё осознать, когда в комнату вошла девушка и, склонив голову, проговорила: «Госпожа ждёт Вас, пройдёмте». Как же это было странно. Может, подумала я тогда, ты так просто играешься? Но выбора не было, — и я пошла за девушкой, ведущей меня к той, кто по идее являлась моей новой хозяйкой, — к тебе. Заведя меня в твою спальню, девушка ушла, и я огляделась. В твоей комнате было много красного цвета, а ещё царил полумрак, и я не сразу поняла, что ты сидишь перед трюмо — расчёсывая свои волосы, казалось, ты даже не заметила, что я стою в твоей комнате. Я посмела первой подать голос: — Объяснитесь. Ты только хмыкнула, и вместо ответа задала вопрос: — Как тебя зовут? Я помедлила и, сделав небольшой шаг в твою сторону, осторожно проговорила: — Алиса, госпожа. — А-ли-са, — кажется, ты пробовала моё имя на вкус, и от того, как ты произнесла моё имя, где-то внизу все вдруг сжалось, заныло… зажглось. Я уже не помнила, каково это, когда моё имя говорят вслух, ведь в момент становления прислугой немцев суть имени стирается — им плевать на наши имена, да и на нас самих им плевать тоже. Моё имя гуляло где-то на задворках сознания, и до этого момента я думала, что скоро совсем позабуду, как меня зовут, но ты… от того, как ты произнесла моё имя, мне вдруг захотелось жить. — Подойди ко мне, Алиса. Я не заставила тебя ждать. Встала у тебя за спиной и, не сумев противиться желанию, вновь оглядела тебя — теперь через зеркало. Ты сидела в одной лишь полупрозрачной сорочке, которая ничего практически не скрывала, а полумрак, источником света в котором были лишь свечи, расставленные повсюду, только создавал интимную атмосферу, и я просто не могла, не могла не смотреть на твои ключицы, на ложбинку между грудями, на родинку на шее… Наверное, ты заметила то, как я смотрю на тебя, ведь твои губы — уже избавленные от красной помады — изогнулись в ухмылке. — Нравлюсь? — ты отложила гребень и всё также через зеркало взглянула в мои глаза. Я отвела взгляд, сглотнула… но солгать не сумела. — Нравитесь. Ты не ответила на это ничего, лишь хмыкнула и, разминая шею, вдруг попросила: — Сделай мне массаж плеч. Пожалуйста. Да, это была просьба. Пусть и с твоих уст это могло звучать, как приказ, ведь говорила жёстко, требовательно, уверенно, но приказом это не было. По крайней мере, не одним из тех, к которым я привыкла, находясь в рабстве то у одного немца, то у другого… Мои ладони легли на твои хрупкие плечи, и, ощутив под ними нежную кожу, я вдруг устыдилась своих собственных мозолистых, шершавых пальцев — мне показалось, что тебя я трогать не достойна, но ты, почувствовав моё замешательство, дёрнула бровью, показывая своё нетерпение, и тогда я начала… Признаться, в массаже у меня не было опыта — куда привычнее мне было мыть полы, посуду, держать в руках метлу или что-то потяжелее. Но, кажется, тебе нравилось, и я продолжала… Лишь когда я увлеклась достаточно сильно и даже позабыла, где нахожусь, ты прервала тишину, начала свой рассказ… — Меня зовут Ирацибета фон Кримс, и в Германии я известна, как Красная Королева. Я — потомок одной из самых влиятельных семей Германии, меня знают и уважают в этой стране — я даже как-то вживую разговаривала с фюрером, и он, — ты тихо рассмеялась. — Даже похвалил меня за всё, что я делаю для Третьего Рейха, — мои пальцы в тот момент неосознанно сжались слишком сильно, и ты поспешила шикнуть меня: — Ну-ну, потише. Его похвала, поверь мне, Алиса, совсем ничего не значит, — а твои следующие слова повергли меня в шок. — Ведь на самом деле я поддерживаю Советский Союз. Я опустила руки не в силах поверить в услышанное, а ты продолжала: — Каждую неделю я хожу по подобным светским мероприятиям, и мой коллега — прекрасный картёжник по прозвищу Валет — предлагает хозяину дома сыграть с ним в партию. На кого-нибудь из пленных — у подобных богатеев их всегда много. А затем «дарит» этого человека мне. Несколько дней у нас уходит на подделку документов, а потом мы вывозим этого человека в безопасную страну — у меня есть за пределами Германии несколько благотворительных центров, которые помогают этим людям осваиваться в новом месте. Вокруг меня сгустились тучи, и люди думают, будто я пытаю подаренных слуг до смерти, а потом от них избавляюсь, поэтому для немцев я Красная, то есть кровавая, Королева именно по этой причине — это даже удобно. А для тех, кто знает, чем я занимаюсь, я Красная Королева по тому, что помогаю Советскому Союзу. Красный цвет — мой отличительный знак. Кажется, я была для него рождена, — ты рассмеялась, но смех твой был достаточно печальным. — Красный цвет… Красный цвет — это цвет смерти, ибо цвет крови и убийств. Вопросов было достаточно много, и я даже не могла уложить всё сказанное тобой в голове — слишком много информации на мою уставшую голову. Сказать, наверное, следовало что-то другое, но вырвалось тогда это: — Что будет, если об этом узнает власть Германии? Ты заинтересованно моргнула и снова усмехнулась. — Волнуешься за немку? — За такую немку грех не волноваться, — горячо возразила я и, вспомнив, как всего несколько часов назад тебя самолично ударила, мгновенно смутилась. — Простите за сегодняшнее. Я… Но ты лишь отмахнулась. — Не извиняйся, ты ничего не знала. К тому же, мне нравятся котята, которые не боятся показывать свои коготки. А насчёт того, что будет со мной — я уж как-нибудь выберусь. Я всегда нахожу выход. Мы снова погрузились в тишину. Ты продолжила заниматься своим туалетом, а я, не спрашивая твоего дозволения, на негнущихся ногах подошла к твоей кровати и села на самый её край. Обдумать нужно было многое. Свобода… Неужели после такого количества времени я снова смогу ощутить её вкус? Не верилось, мне совсем не верилось. Был страх, конечно, он был — страх неизвестности. Что будет там, в другой стране, в стране, где я буду чужой, с другим именем, без знакомых и родных? А потом я резко оборвала эти мысли — ведь в любой другой стране всяко лучше будет, чем здесь, чем в Германии, где ко мне относились едва ли не как к скоту. Жить… Я уже забыла, что это такое. Мне не верилось, что я смогу научиться снова, но я знала, что хочу этого — пусть у меня куча шрамов на теле, пусть разум омрачен неприятными событиями, пусть я потеряла много близких людей… я хотела жить. А потом… Потом я вдруг кое-что поняла и бросила свой взор в твою сторону, и губы мои вдруг моментально пересохли. — Я больше не увижусь с Вами, верно? Ты замерла, а затем медленно ко мне развернулась. — А ты бы хотела? И, кажется, мой взгляд говорил в достаточной мере за меня саму, потому что ты вдруг ласково улыбнулась (и это разбило моё сердце на миллионы осколков — но только затем, чтобы собрать снова). — Когда война закончится… Возможно. Возможно, Алиса. Неужели я настолько тебе понравилась, глупышка? И я не знала, что ответить, потому что, наверное, это действительно было глупостью. Я молчала, осмеливаясь только смотреть на тебя из-под ресниц, и почему-то внутри мне было так тоскливо-тоскливо. Казалось, что я теряю что-то очень значительное, хотя ведь, если так подумать, я не теряла — я обретала свободу. Когда ты вновь заговорила, я вздрогнула. — Хочешь, мы проведём эту ночь вместе? В другой бы жизни я отказалась, потому что такое непозволительно для тех, кто знаком всего один, такое непозволительно для людей одного пола, но в этой жизни… В этой жизни я была всего лишь сломанной девушкой двадцати лет, в этой жизни шла огромная, ужасная война — и каждый день становился прогулкой по минному полю. У меня не было уверенности в завтрашнем дне, у меня не было уверенности в том, что война способна закончиться, у меня не было уверенности ни в чём кроме того, что ты мне нравишься, ты мне нужна, и если другого мне пока было нельзя, я готова была стать твоей хотя бы на одну жалкую ночь. Потому тебе я несмело кивнула. Знаешь, моя милая королева… знаешь, конечно, знаешь, не можешь не знать — меня много раз насиловали твои сородичи, для гитлеровцев такое — обычное дело. Они всегда берут то, что хотят, — и пути достижения им неважны. Но ты… Та ночь запечатлелась в моей памяти навсегда. Твои руки скользили по моей коже и, кажется, побывали везде. Ты была первым человеком, с которым я спала по своему согласию и желанию — и ты сделала это на самом высшем уровне, даже спустя несколько лет я не могу забыть ни твоих поцелуев — то коротких и порывистых, то страстных и глубоких, — ни твоих ласковых ладоней, ни взгляда, которым ты меня оглядывала — это был жадный, горящий, голодный взгляд, но не такой, как у тех, кто насиловал меня, — им было совсем неважно, кто под ними лежит, всё, что их интересовало — собственное удовольствие. А тебе я, кажется, нравилась тоже, и, понимая, что, вероятнее всего, это наша первая и последняя такая ночь, ты сделала её незабываемой для нас обеих. Твоя кожа действительно оказалась сладкой, как сахар. Ты вся была на вкус, словно пирожное, и это удивительно не сочеталась с твоим образом холодной и высокомерной женщины, но мне нравилось. Мне нравилась вся ты. Да, мы были абсолютными незнакомками, но отдавались страсти так, словно любили друг друга вот уже несколько лет… Я никогда до тебя не думала, что с девушкой можно быть в этом смысле. Но — так поразмыслить — до тебя я не думала и о том, что немцы могут быть не только жестокими. Сказать проще — ты перевернула весь мой мир. В ту ночь мы почти не спали. Когда мы закончили познавать тела друг друга, мы решили познать наши души — и это было тоже странно. Знаешь, вроде, говорят, сначала нужно узнать друг друга, а потом уже лезть в постель. Мы чуть-чуть, кажется, напутали. Но нас это не смущало. Я видела, что тебе сложно рассказывать о себе, но ты делала это, переступая через гордость и какие-то рамки в своей голове. Я узнала о твоей погибшей от репрессий Гитлера сестре, о твоих родителях, о твоём прошлом… Мы были незнакомками, которые вдруг решили открыться друг другу целиком и полностью. И я знала, что ты не делаешь так с другими спасёнными. Просто мы… — Ты совсем не похожа на всех тех, кого мне доводилось спасать раньше, — такие слова ты сказала мне тогда. И я поняла, что нас свело, — в друг друге мы нашли то, чего никогда не находили в других людях. Следующие несколько дней своё свободное время ты тоже старалась посвятить мне, хотя мы обе понимали, что это бессмысленно — скоро мне следовало покинуть страну, хотя я хотела остаться. Право, ведь это не было бы преступлением. Остаться с тобой — вот, чего я хотела. Но ты сказала, что я не могу. Потому что в этой стране мне не выжить, даже если ты будешь меня защищать — а защищать двадцать четыре на семь ты бы всё равно меня не сумела. И я понимала это, понимала! Но как же хотелось просто остаться рядом с тобой. Жизнь дала мне любовь и тут же отобрала. Вот какое наказание на самом деле страшнее всех плетей, ударов и криков… Увезли меня совсем скоро. И мы не могли даже слать друг другу письма — это было опасно. Для нас обеих. Я училась жить заново, как человек, сломавший ногу, учится ходить после заживления. Это было трудно, но труднее было осознавать, что я отдала своё сердце той, с кем быть мне нельзя. Каждый день я читала и смотрела новости, и сердце моё бешено стучало — я боялась увидеть, услышать твоё имя, узнать, что тебя раскрыли, что тебя поймали… Я никогда не боялась так за себя, как научилась бояться за твою жизнь. Но, видимо, тебе везло, а может, ты и вправду умела находить выход из любой ситуации — так думала я. О тебе нигде ничего не говорили. Война… Война совсем недавно закончилась. И хотя это было всё ещё опасно, я поехала в Германию. Я так хотела… так хотела просто увидеть тебя. Кто ж знал, что я наткнусь на территории твоего особняка не на тебя, а на твою могилу. Смешно, Ирацибета. Они сделали это по-тихому, а я ожидала оглашения. Жила и не знала, что тебя поймали… Но ты не умерла, Ирацибета, да? Ты бы не умерла просто так, такой глупой смертью? Ты слишком умная женщина, чтобы они смогли убить действительно тебя. Именно поэтому на обратной стороне надгробной плиты выцарапано «Найди меня, ангел», а рядом ещё и кривое сердечко. И, если для того, чтобы отыскать тебя, мне нужно постараться, я это сделаю, моя милая королева. Потому что как бы ты ни была уверена, что красный цвет означает лишь кровь, я знаю — это не так. В твоём случае — красный цвет означает любовь. И я сделаю всё для того, чтобы мы с тобой нашу любовь больше не потеряли.