звёзды

      Ночь - безумно красивое и беззаботное время. Спешить никуда не нужно, можно просто взглянуть на небо. Хоть раз поднять голову! Поднять голову с земли, с чужих забот, с отвратительной работы, с раздражающей семьи! Наконец-то просто поднять голову, расслабиться, перестать думать… просто смотреть на небо: иссиню-чёрное, покрытое множеством белых огоньков, разных размеров и разным светом. И луной… Она похожа на кусочек сыра… жёлтый и огромный! Этот неподвижный спутник такой неполный, надкусанный. Даже отсюда - с унылой земли - я могу видеть следы от зубов: такие чёткие и резные… интересно, кто же её надкусил? Эту загадку, как мне кажется, не узнает никто и никогда, но, смотря на Луну, я не могу сказать, что она выглядит печально или озабочено этим - наоборот, подмигивает и хихикает, наслаждаясь жизнью. Кажется, ей хорошо… она веселится, окружённая белоснежной, облачной дымкой, словно мечтательным нимбом. Она счастливо парит над землёй, смеётся, кокетничает. Она счастлива, полна жизни, излучает свет, способный хотя бы немного оттолкнуть тьму, присущую ночи.       Луна улыбается, несмотря на то, что часть бесследно исчезла. Плоть испарилась, как и внутренние страхи и беспокойство, сожаление и прощение. Она свободна. Улыбка, однако, вымученная, созданная лишь для того, чтобы небесное светило могло выглядеть сильной и неунывающей.       Я иногда провожу аналогии… вроде, то слово? Так вот. Я иногда провожу их, чтобы легче и мягче отложить в своей голове информацию. Сравнения помогают меньше злиться. Не знаю, почему.       И тут проведу. Лучше поможет проанализировать, погрязнуть в собственном бытие, разложить по полочкам и сделать правильный выбор. Обратиться стоит к тому, что перед глазами, что бурлит и сияет в собственном потоке бесконечности. Всё небо…       Всё небо глаголет, если вы прислушаетесь. Каждый шёпот, каждый ветер, каждая деталь - всё это говорит с нами, рассказывает свои секреты, тайны. Возможно, вам это кажется забавным. Звёздам тоже так кажется. Чужие проблемы - тихий лепет под их огромными ступнями. Они шагаю вперёд, не замечая никого, кроме других Звёзд, кроме тех, кто болтает громче всех. Шум голосов настолько громок, что закладывает уши всех. Хочется потеряться, забыться в навязчивых сплетнях, общем возмущении и молящих, взывающих отголосках надежды. Слушать их нежные, потрескивающие голоса, словно, сидя перед костром, случать непринужденный монолог о чьей-то нерасторопной жизни, не омрачённой чем-то большем, чем покупка новых туфель. Они яркие, улыбчивые, потерявшиеся в своём свете, пытающиеся заслужить благословение кого-то выше, кто-то привлекательнее, кого-то влиятельнее. Кого-то, кроме себя. А получили ли они своё благословение для себя? Не запутались ли в крое своих платьев, нервно наматывая на пальцы нитки своих чувств. Достойны ли они хоть чего-то большего, чем светиться? Указывать дорогу? Подсказывать? Вершить судьбы? Они когда-нибудь поймут, что, на самом деле, все они значимей той, чьего благословения неистово жаждут? Чьим повелениям готовы действовать по щелчку, словно безвольные куклы, жаждущие угодить потребностям иной, скрывая свою зависть пред ней? Луна – не кукловод, Звёзды – не марионетки.       Луны оттого и одни, что даже не замечают никого, болтают и болтают, громче и громче, заполняя всё пространство, заглушая всё вокруг. Плевать она хотела на своих детей, оставленных на попечение небу. Луна лишь отмахивается и отпинывает ногами «близких», лишь забавляясь властью, значимостью, величием, восхищением. Откидывает косу, скрывая самые уязвимые места, всегда растягивает губы в улыбке до той степени, что начинает сводить скулы, внимательно разглядывает острым взглядом, цепляясь за видные точки. Гордыня, зависть, желание быть центром внимания, историй. Быть любимой. Быть кем-то больше, чем жалким кругом, кружащим в небесах. С тоской познает свои ошибки, но в голове, не смея сказать это вслух, нарушая тот невинный, властный, бесцеремонный образ таинственности, выстраиваемый множеством столетий недоступности. Любить уже и не сможет как прежде. Привязанность и комфорт примет как любовь, ведь уже и не вспомнит, что значит это маленькое и неуловимое слово, цепляющееся за остатки прошлого, лишь изредка напоминая натоптанные следы. Прошлое в прошлом, верно? Возвращаться нельзя, иначе груз ошибок свернёт прекрасную лебединую шею. Кто бы допустил подобное?       Улыбаясь естественно и безобразно, допустила бы она – та, которая светит ярче всех живущих. Скромная, коварная, погрязшая в своей ревности пред Луной. Казалось бы, чего ревновать? У Солнца есть любовь людей, смотрящих на неё с обожанием… не долго. На неё больно смотреть, ей не хочется сочувствовать и переживать. Ей никогда не исполняли дифирамбы, она не сводила людей вместе, а только с ума. Ей не хватает любви, внимания, обожания. Она – не Луна, её никто не любит, не жаждет её внимания. Она всегда всем делает плохо. Разве не ясно? Она одним шагом, одним движением руки может причинить боль, опалить все, что было дорого, поэтому молчит. Молчит, пока это всё не выйдет ужасной жарой, гневом сжигающее всё вокруг. Разве это справедливо? Луне достается всё, а она ещё и жалуется! Не ценит всё, что ей дано! Солнце, желает поглотить Луну, сделать её незначительной – обрывком истории, про который будет стыдно вспоминать всему живому, а Луна желает затушить Солнце, недовольное своим положением. У Солнца есть свобода, авторитет, возможность быть такой, какой она есть, не боясь потерять уважение и любовь – роскошь, непозволительная Луне. Вот они и соревнуются, кидаются друг на друга за причины, известные, но не высказанные вслух никем. Облака смотрят на это, вздыхают. Им всё равно, они плывут по небу, философствуют, текут по солнечной вечерней крови. Луна вновь и вновь одерживает победу, оставляя Солнце кровоточить, познать свои ошибки и то, что ей не принадлежит. Облакам всё равно, всё равно. Они всю жизнь плывут по течению. Не забавно ли, как другим людям плевать вообще на всё? Жизнь эта короткая, но такая приятная… Растрачивать на такие вещи, как чужое влияние так странно. Кажется… Хочется раствориться, потеряться в тёплом, мягком белом свете пыли, рассыпанном по всей чёрной пропастью над головой… хочется быть никем… просто наслаждаться жизнью, забыть о своих заботах и вглядываться в бездушные огоньки, мигающие над нашими жизнями, в некоторой насмешке над нашими – земными – проблемами. Для них эти проблемы смешны, нелепы, мелочны, крошечны! Как и мы… и правильно! Свысока всё кажется таким жалким, маленьким, незначительным… это, словно, смотреть на копошащихся муравьёв, ищущих себе пищу, и хихикать над ними: «чего это они трудятся? Можно спокойно купить еду в магазине!». Разве это не забавно?       Действительно забавно. Ещё как забавно! Ведь люди готовы обесценивать всё, что угодно: чужие проблемы, заботы и труд. Плевать они хотели на мораль, сочувствие. Им бы лишь набить себе живот и смеяться над другими, не представляя из себя абсолютно ничего. Ведь проще засмеять, чем сделать что-то собственными руками. Вот, что забавно! Люди наблюдают за другими, хихикают, когда у другого случается несчастье, а затем говорят, что в них нет и грамма зависти! Ну, чего же… действительно… и щепоточки нет! Чисты! Ещё бы… просто осознание, что такие люди, словно змеи, заползают в наши головы и диктуют, как нам жить, когда сами ещё не разобрались в том, как им быть.        — Ты чего тут? — мягкое хмыканье доноситься, откуда-то, справа.       Краем глаза я замечаю Карину, но ничего не говорю. Чувствую её недовольство, просачивающееся сквозь воздушный голос. Я закатываю глаза, не в силах удержаться от этого, но давно уже привыкла – проявление заботы у нас разное. Иногда ненужное… На лице у неё повисла слабая улыбка, но совершенно вымученная, наигранная… Давно она тут стоит? У меня сжимается сердце, когда я вижу её такой… Уставшей и бледной. Светлячок, тускнеющий на глазах, барахтающийся в воде. Как бы настойчиво не предлагаешь листочек, чтобы облегчить спасения, результат один – «справлюсь сама» и так и продолжит барахтаться в своём горе. Бездействие выводит меня из себя, ведь какой прок от меня, если не могу помочь единственному близкому человеку? Смотреть, как Карина тускнеет на глазах, а мне остаётся сложить руки и наблюдать, как она пропадает… Космы её кудрявых волос падают девушке на правую сторону лба. Она склоняет голову в бок и её чёрный водопад следует за ней. В этом лунном свете синяки под болотными глазами кажутся всё более болезненными, а бледное лицо похоже на снег: первый, едва заметный. Она плечом опирается на дверной косяк, совершенно расслабленная, что удивительно после такой недели…       Плед обёрнутый вокруг моего тела не спасал от холода. Почему-то осознание этого настало не так скоро, как могло быть. Тело покрыто уймой мурашек, подёргиваясь от колючей прохлады. Здесь - на балконе - было тихо. Словно прежний звук машин исчез, все гудения и тарахтения исчезли… Остались - она и я. Остались мы. Во тьме, освещаемые лишь одной Луной, домашние и потерянные в одной лишь пижаме. Почему всё так? Я пытаюсь найти ответ в зелёных глазах - спокойных, нежных, уютных, в которых хочется спрятаться от всего мира, обретая покой, словно оказавшись на опушке леса, слушая звук природы. Скоро будет рассвет. Победит Солнце. Я тихонько усмехаюсь этому.        — Да так… — я пожимаю плечами, будто не заинтересованная в разговоре. Выбрасываю слова, как щенка за дверь. Без раздумий, без сожаления. Сердце бешено стучит. Звон в ушах. Грудная клетка невыносимо болит. Ладони потеют. Я пытаюсь скрыть своё беспокойство, возникшее, казалось бы, из неоткуда, слабо улыбаюсь, пытаясь спрятаться за стеной радости. Неловко ёрзаю на стуле. Ощущаю себя загнанной в угол, будто меня обнаружили за чем-то непристойным, неправильным. Мне так жаль… внутренне сжимаюсь. Ответ получился каким-то равнодушным, грубым… кто так вообще отвечает на доброту? Хочется вскочить и загрести в объятия, а после никогда не отпускать, чувствовать её ладони на мне, чувствовать их текстуру… и много-много извиняться. За всё. За всё, что я сделала или не сделала. За все грубости, за все недопонимания. За всё…       Но я этого не делаю.       Обращаю свой взгляд к нему, празднующему траур, победу над Луной.       Её глаза медленно пробегают по моему телу, словно вцепившись в мою кожу, сорочку, дёргая волосы и трогая лицо… каждый сантиметр… каждая деталь… я буквально чувствую. Чувствую этот взгляд… словно стая, копошащихся жуков по всему телу. Меня одёргивает. Тошнит. Хочется уйти поскорее, спрятаться, потеряться… быть где-то далеко, далеко от её взгляда. Почему? Этот вопрос повисает в воздухе, томится там, заменяет мне всё… почему. В груди невыносимо болит, а голова пуста. Я пытаюсь отрыть в ней хоть что-то, но безуспешно. Я не понимаю. Не понимаю, почему я так чувствую себя…        — А ты чего так рано? — я отвожу взгляд, щипая собственную кожу.       Не могу смотреть.       Раз.       Два.       Ноготки оставляют едва заметный след. Это помогает переключится. Не хочу думать. Не хочу абсолютно.        — Ты чего? — она испускает мягкий смешок. Такой, который издают матери, когда их дитя выдаёт редкостную какую-то глупость. — Мой рабочий день давно закончился.       Я хмыкаю, нервно пальцами, пытаясь прочувствовать текстуру кружев, переключится. Сколько я тут уже сижу? Час? Два? Время летит быстро, когда думаешь о чём-то будоражащем сознание долгое время, заставляющим думать, что ты что-то решаешь в этой жизни, что ты имеешь хоть какое-то мнение, опыт и наблюдение, что ты - часть чего-то большего, чем человеческого общества и пустой квартиры.       Вся моя жизнь в её запутанных кудрях… такая же сложно расчёсываемая, такая же закрученная, такая же тёмная, как смоль… я заплутала в этих дебрях: не стала расчёсывать. Теперь поздно. Поздно брать расчёску в руки и грести её сквозь чёрные волны… поздно… ужасно поздно… думала, смогу справиться. Взрослая же ведь. Да какая из меня взрослая? Так… иллюзия искусного фокусника, а, может, и не его. Начинающего, неумелого, только вступившего в неизведанную глубину новых знаний.        — Вик?       Я вздрагиваю, когда чувствую что-то на плече. Что-то тяжелое, нежное, шершавое…        — Кто я? — я поворачиваю голову в сторону подруги, обеспокоено заглядывая в её зелёные глаза.       Этот вопрос роится в сознании давно, всё никак не смея сойти с языка без каких-либо последствий. Каждый раз ответ на этот вопрос жалил, разливался по венам неприятным осадком. Хотелось его выпустить. Сейчас я вновь хочу услышать его, убедиться в том, что действительно представляю из себя. Я, подобно Раскольникову, возвращаюсь к вопросу о своей сути. Могу ли оценить себя трезво, пустым взглядом, без подтасовки фактов? Вряд ли.       Карина опешивает, глядя в мои карие глаза, ища какой—то иллюзорный подвох, будто спрашивая себя, насколько я здорова и в рассудке. Эти зелёные глаза, сродни траве. Той самой, после дождя… по которой хочется пробежаться, держась за руки, что-то кричать встречному ветру и смеяться с любой ерунды. Я легонько улыбаюсь тёплому чувству внутри… так хорошо в грудной клетке, нежно и сладко. Словно внутри меня поселилось маленькой солнышко, выныривающее из дождевых туч.       Я не знаю, что я искала в этих прекрасных глазах, но почему-то думала, что если я ещё глубже загляну туда, то тем самым познаю ответы на свои вопросы… что-то в этих глазах успокаивало… словно этот взгляд зеленоватой пеной волной омывал нежностью и заботой всё существо, не игнорируя ни один сантиметр. Хотелось вечно смотреть в эти глаза, вечно смотреть на неё…        — В плане? — Карина улыбается, застенчиво убирая надоедливые волосы с лица.       Улыбается так, словно мать, отвечающая на глупый вопрос дочери, который таится прям перед носом. Очевидный. Девушка приподнимает бровь со смешком, видимо, забавляясь моей рассеянности и задумчивости, с которой я прохожу по ей взглядом. Любуюсь небом, когда та садится рядом, усмехаясь своим мыслям.        — Звезда, солнце, облако или луна?       Я смотрю своими широко раскрытыми глазами в её, а она лишь хихикает и качает головой.        — Думала, что что-то посерьёзнее. — она усмехается, исподлобья смотря на меня хитро. — Луна, конечно же.       Не знаю, чему я больше возмутилась: тем, что она посмеялась над моим вопросом, ответила, не подумав, будто ответ и в самом деле был на поверхности, или тем, что назвала Луной. Я чувствую, будто мои мысли и эмоции только что были высмеяны и опозорены. Будто весь мой мир, выстроенный за всё время на балконе, вдруг потерял свою значимость. Теперь для меня это был не просто вопрос. Он был наделён желанием узнать видение меня со стороны, ведь теперь Луна стала в моих глазах не просто белой точкой на небе, а человеком, имевшую свою историю. Каждый из небесных обитателей удостоился вниманием моих глаз и ума, обретая человеческие черты, потребности и надежды.       Они были для меня живыми. Они были моей проекцией на мой крошечный мир.        — почему это? — раздражённо выплёвываю я.       Не похожа я на луну. Совершенно нет. Во мне нет её элегантности, утончённости. Я вся на ладони! Возьми и распотроши меня, а из моего желудка посыпаться тайны всего моего существа! Разве я не похожа на звезду, страждущую внимания моей луны? Разве я не…       И тут осознание словно окатывает меня бережной волной, заставляя открывать глаза шире. Посмотреть на мою неглубокую суть, которая рвалась на поверхность уже давно, но я и не осмеливалась её признать. Отчуждённая, острая, беспорядочная, желающая оставаться шрамом на чужих судьбах, чем тем, что может стать клинком – оружием против других, против себя самой. Не дать собой пользоваться, не допустить того, чтобы ко мне подобрались близко. Разве не это диктует Луна? Разве не это она проповедует? Разве не к этому стремятся быть Звёзды? Я не сильная. Луна тоже. Мы лишь вращаемся в этом потоке из душ, требующих заботы и наших ласк, вынужденные затмевать своё горе, себя самих в этой паутине лжи.        — Извини… — я начинаю, слегка наклоняясь.       Хочется оказаться в её безмятежных руках, помочь с грузом, успокоить, стать причиной её улыбки и спокойствия. Всё то, что погребено под слоем отчуждённости, вырывается наружу: хочу сказать, хочу показать, что мне искренне жаль, но Карина отмахивается ладонью, словно это что-то незначительное, что-то маленькое, что-то ненужное. Что-то. Я моргаю, не в силах что-то сказать. Карина…       Она - Звёздочка. Такая далёкая, яркая… для неё эти проблемы смешны, нелепы, мелочны, крошечны, как и…я. И правильно! Свысока всё кажется таким жалким, маленьким, незначительным…       Однако смотрю в её глаза, смотрящие на меня с особенным, незабываемым блеском. Карина насмешливо смотрит на мои растрёпанные волосы, не теряя восхищения, заботливо рассматривает мои черты, растворяется во мне полностью. Без сожалений. Всегда готова подставить своё плечо, лишь бы со мной было всё в порядке. Всегда готова уступить свои желания, интересы ради моих. Словно цепной пёс, радостно виляющий при виде хозяина, готовый услужить ему, лишь бы добыть своё лакомство. Карина легонько усмехается своим мыслям, опустив взгляд на наши переплетённые пальцы. Они такие тёплые, а их шершавая текстура такая приятная! Она замолкает на мгновение, проводя большим пальцем по тыльной стороне ладони, обводя мой шрам. Я чувствую мурашки, а по телу проходит заряд. Не тот, резкий, жалящий, а нежный, постепенный, трепетно накрывающий волной блаженства и какой-то радостью.       И всё же она была собой: хрупкой, нежной, не боявшейся развалиться на части, раскрыть свои объятия и тревоги. Распахнуть себя по одной просьбе.       Настоящая Звезда и Луна.        — Так…? — она легонько растягивает гласную с мягким смешком. — Ты чего в такой час не в кроватке?       Карина сощуривает глаза, словно хитрая лисичка, дразня и играясь с добычей, смотрит в упор. Её зелёные глаза проникают в самую душу, что не удивляет, а даже кажется таким обыденным, привычным, милым… Хоть на потрескавшихся губах и играет нежная, заботливая, хоть и немного тревожная, улыбка, но это никак не спасает от её пронизывающего беспокойного взгляда, проходящего по всему моему существу, обнаруживая что-то, что неизвестно, даже мне. Что-то грязное, ужасное. Губы вновь вздрагивают от тревоги. За меня ли? Трудно сказать.       Уводит тему с нас, переводя на меня. Карина делает это всякий раз, когда тема некомфортна и неуютна для неё, избегает шанс поговорить об этом. Она смотрит на меня, склонив голову, и ждёт ответа…        — Звёзды. — шепчу я. — На Звёзды смотрю.       Вот сейчас действительно чувствую себя ребёнком, открывающим взрослому потаённый секрет, от этого почему-то внутри становится неловко. Я ёрзаю на стуле. Словно, я сказала что-то неправильное и жду наказания. Словно я сказала что-то детское, что-то нелепое и жалкое. Ощущение, что она сейчас встанет и рассмеётся над мной, назовёт меня безумно глупой. Ладошки мокрые, а на сердце непонятный тяжёлый груз. Она мгновенно выпрямляется, а уголки губ двигаются вверх. Тело вздрагивает от небольшого смешка. Хочу посмотреть в глаза, но не могу: боюсь увидеть осуждение, насмешку… что угодно… хочется сказать, что она неправильно поняла, что я просто перепутала слова. Что угодно, что угодно. Что угодно, лишь бы она не считала меня инфантильной, лишь бы я не была ребёнком для неё. Ну… смотреть на Звёзды - это же детское занятие. Занятие для ребёнка, когда нет никаких забот, а есть лишь зелёный лес, прохлада и фонарик, зажатый в правой руке. Когда ты с такой надеждой, восхищением, вожделения вглядываешься в тёмную бездну, наполненную множеством ярких вселенных со своими историями.        — Не думала, что ты такая… — Карина запинается в собственных словах, но на мгновение, словно пытаясь подобрать «правильное» слово.       А есть ли смысл подбирать слова, если никогда не предугадать реакцию другого человека заранее? Человек – кубик Рубика, перемешанный множество раз: такой спутанный, что ты уже уверен, что вернёшь в прежнее состояние. «Такая»… Какая «такая»? Детская, невинная, жалкая? Какая такая? Хотелось заткнуть уши, не слышать правды, не слышать ничего… вообще не существовать… стать ветерком, пробирающимся сквозь незаметные щели окна. Какая… какая «я»? Кто такая я? Жалкая, детская, невинная, глупая…       Карина качает головой, отмахиваясь, говоря забыть об этом. Не смеет продолжать… Ясно.        — Вик, пойдём спать?       Глаза сверкают в лунном свете, а улыбка внезапно становится шире, с слегка опущенными уголками, нервная. Она боится меня обидеть? Ох… мне хочется обнять её, утешить, прижать к себе, сказать, что все в порядке… несмотря на тревогу внутри, что-то ещё растёт глубоко - что-то текучее, сладкое, бросающее в умиление. Карина не удостаивает меня продолжением, лишь раззадоривая моё воображение ненужными анализами и тревогами. Какая я бы не была, она пойдёт за мной, а я за ней.       Сейчас она будет освещать мне дорогу в этой суровой темноте.