Into the yawning chasm

Кажется, ничего не осталось от времени. Отсутствие каких-либо реалий давило на и без того хилое подсознательное Веритаса почище сдирания кожи. Ему слышался какой-то фантомный треск, перешептывания всего того, что существовало когда-то и, конечно, уже никак не могло существовать сейчас. Где бы он ни находился, продолжая крестовый в своей бессмысленности ход, понятие существования здесь было неприменимо. «Здесь», чем бы оно не было, было пустошью всем пустошам. Даже если бы захотел, Веритас бы не смог ответить ни на один из своих вопросов, которые, оживляюще жаля, составляли хоть какое-то подобие мотивации. Он даже о себе не слишком многое знал, кроме имени и факта наличия пары свободных конечностей. Первое время он видел миражи, которые, наверное, имели что-то общее с его прошлым, а потом перестал видеть в принципе что-либо кроме бездонной чёрной глотки, кроме верха, сливающегося с низом. Был ли вообще выход отсюда? Есть ли вообще хоть что-то за пределами? Есть ли предел? Он полагал, что сможет выяснить только опытным путём. Его не мучали никакие физические потребности или боли от длительного пути — отсюда Веритас сделал вывод, что, возможно, у него никогда их и не было. Хотя даже концепт жажды, голода и утомления воспринимался крайне смутно — как идея из какого-то мира, которого он никогда не видел. В бесконечной черноте не обитало ни одной живой души помимо него — это, конечно, просто теория, и при том весьма упадническая. Вполне себе эгоцентричная. Но, кажется, прочувствовав на себе остриё безвременья, печальная догадка закрадывалась сама собой и жужжать на фоне обрывков мыслей никогда не прекращала. Веритас был упорным… чем-то. Это один из тех немногих фактов, которые рефлексия могла помочь действительно о себе узнать. В любом случае, было нечто, что он так или иначе должен был или найти, или познать. Смутный шёпот интуиции подсказывал, что если он сдастся в этом отношении, то, имея только ничтожную надежду на объяснение, останется вообще ни с чем. И тогда пустота внутри, как живое и безрассудное животное, поглотит и его. Спустя несколько мер времени, которым невозможно было дать определение, Веритас остановился. Пожалуй, подобный трепет могут испытывать проклюнувшиеся птенцы, впервые познавшие солнечный свет, или первая неорганическая форма жизни, обретшая сознание. Внезапно, посреди ничего появилось что-то, и этому чему-то просто по факту своего существования было суждено стать центром его нынешнего мира. Или, пожалуй, самим миром, пускай он и не был склонен к таким резким обобщениям. Веритасу казалось, что он не склонен к эмоциям, а может никогда и не был, но тогда ему самую малость захотелось заплакать. Хотя бы от осознания, что в этом мрачном пространстве есть место хотя бы чему-то. Чем-то был сад довольно скромной красоты. Фантомно слышался шорох прохладного бриза, хотя никакого ветра не было, и листья стройных деревьев и кустарников не колыхались, словно чинно застыв в пространстве. Высокие и пышные, узкие и стрелоподобные вершины и кроны освещались только блеклым ручейком мертвенно-белого света, источник которого был скрыт отдалённым чёрным солнцем, хотя Веритас и знал, что ни солнцем, ни, в общем-то, привычным космическим телом оно не было. Иногда диссонанс вводил его даже в большее заблуждение: несмотря на отсутствие конкретных фактических знаний, иногда нужные определения словно по волшебному мановению воскресали в памяти, внося столь необходимую ясность, пусть и не обрастающую контекстными деталями. Гармоничный, многоярусный цвет этой системы растений, появившийся словно из ниоткуда, сам по себе излучал такой же монохромный свет. Листья, иглы, редкие коренья и травы были белыми, лишёнными любых из тех пигментов, которыми должны были обладать. Благодаря этому свойству небольшое место напоминало своеобразный маяк, хоть и по видимости пустой и бездушный. Тем не менее, Веритас схватился за него словно утопающий. К сожалению, весьма бесполезные обрывки спонтанных знаний подсказывали ему лишь названия большей части растений, а вот о их происхождении тяжело было что-то понять. Может быть этот палисадник стоял здесь куда более неприлично долго, чем помнит себя Веритас. Может быть он стал воплощением его рассудка, слетевшего с последнего якоря, и за необходимостью начавшего воображать себе новые. Только один способ выяснить. Что примечательно, так это то, что здесь была вполне оформленная, даже аккуратная тропинка, протоптанная по травянистому настилу. Высокая трава щекотала оголенные щиколотки, а прежде неподвижные, единственные обитатели пустоши словно тянулись к Веритасу, слегка склоняя колосья, ветви и венчики в направлении его шагов. Всё это пускай и отдавалось рябью мелкого страха перед неизвестным, быстро перекраивалось жаждой изучения и самым простым облегчением. Неописуемо и беспредметно приятно было, наконец, цепляться глазом за сложные, резные, мягкие и люминесцирующие формы, несомненно таящие в своём существовании какой-то основополагающий секрет, а не темень, от которой хотелось выдрать себе глаза. Кроме того, на ощупь, как ни странно, листья были слегка тёплыми, пускай и греть здесь их было абсолютно нечему. «Здесь» в принципе не существовало ощущения температуры. Веритасу захотелось оторвать в дорогу несколько черенков, но, пожалуй, стоило сначала пройти всю местность от начала до конца, прежде чем начинать с тоски её уродовать. Примятая осока пригласительно мерцала, и Веритас последовал, руководствуясь скорее чувством, чем рассудком. Тяжело ставить во главу угла логику в пространстве, которое то и дело отрицает любые намёки на неё. За поворотом территория слегка расширялась, словно река, внезапно решившая дать ход озеру. Словно последовав за мыслью, небольшой пруд действительно показался перед глазами, начавшими привыкать к всестороннему мягкому свечению. Растущее над ним раскидистое дерево («Плакучая ива,» — как всегда вовремя подсказало сознание) тянуло к его глади плотные, словно шторы, но лёгкие нагромождения длинных ветвей, тем самым заставляя и само зеркало озера подсветиться у самого берега, словно подмосток небольшой сцены. Под ивой, почти укрытый согнутыми ветвями, сидел человек. Или по крайней мере кто-то, кто походил на человека. Небольшой силуэт в вездесущем белом, который вполне можно было проглядеть. Сердце решило напомнить, что и оно, и Веритас, кажется, всё-таки очень даже существовали в физическом отношении, забив… Тревогу? Восторг? По прошествии таких массивов времени, отличать от себя сопряженные, сходные между собой ощущения, да и в целом давать им определения было сложнее, чем могло показаться. Но даже громче тревоги-восторга откликалась интрига. Бесформенное и бессмысленное, почти стыдливо рьяное желание прервать одиночество, которое, хоть и было единственной нормой, которую он знал, всё равно оставалось скорее бременем. Подсознательно казалось, что человек, почти неподвижно сидящий поодаль, его тень, даже расслабленная поза, внушавшие необъяснимый покой, был единственной возможностью понять, что значит взаимодействие с кем-либо помимо себя и началом открытия дальнейших особенностей и лазеек осточертевшей бездны. Незнакомая фигура было до одури странно одета (что заставило Веритаса задуматься о том, откуда у него столь чёткое понятие странности). Скорее всего дело было в контрасте. И первое, на чём зацикливалось внимание, обладатель которого воспринимал объективную мелочь подобно чуду: мужчина был цветным. Очень тускло, совсем едва, словно оттенки, присущие что его телу, что одежде, были по тридцать раз выжаты и отфильтрованы, но, тем не менее на фоне абсолютно монохромного пейзажа он не мог не выделяться. «Всё чудесатее и чудесатее», — подумал бы Веритас, если бы ему было порядка десяти. Но он был более чем уверен, что давно пересёк рубеж зрелости. Неизвестно, пытался ли юноша действительно что-то выловить в отражении, но выглядел он как тот ещё заложник меланхолии. Китчевый жакет с меховым воротником отваживал от мифического мышления. Иронично отгонял ощущение нереальности, преследовавшее с самых первых памятных пор. Незнакомец заметил его сам, поэтому утруждаться странными вопросами из разряда «Кто ты и где я?» не пришлось, это не могло не радовать. У Веритаса возникло такое ощущение, что блондин приметил его приход с самого начала, просто то ли не хотел реагировать, то ли собирался с мыслями. Он поднялся с травяного настила, ловким движением оттряхнув брюки от несуществующей грязи, и размеренным шагом направился навстречу. По какой-то причине, Веритас наоборот застрял, словно прикованный. Присутствие этого человека наполняло его алогичной неловкостью. Хотелось задрать нос, чтобы её замаскировать — наверное, когда-то у него действительно была такая привычка. Наблюдения: мужчина был слегка худощав, на голову ниже него самого. Под вырезом воротника на тонкой цепочке держался небольшой драгоценный камень в круглой раме. Чем-то напоминал агат. «Авантюрин», — весьма полезно подсказало подсознание. Всего пару мгновений юноша был похож на птицу, сбитую с толку, даже глаза прищурил. Вся его ненамеренная элегантность дала трещину, но поспешила самостоятельно восстановиться. Неординарная реакция. Тезис: или в самом Веритасе есть что-то подозрительное, или стоящий напротив в принципе не ожидал каких-то гостей. Мгновение спустя, блондин предложил ему чуть более радушную улыбку, которая казалось даже более странной, чем мимолётное удивление. Поражала скорее скорость: одно выражение будто переплавилось в другое. — Добро пожаловать. — миролюбиво предложил неизвестный, слегка бесстыже его разглядывая. Было ли там вправду что-то настолько странное?.. — Полагаю, ты должен быть порядочно сбит с толку. — Это… можно назвать даже преуменьшением. — согласился Веритас. Голос слегка предательски подвёл, предложив вместо себя тихий хрип. Пришлось прочистить горло, перед тем как продолжать. Веритас разговаривал с собой, чтобы отсрочить подходы безумия, гарантируемого той обстановкой, в которой он был, но не слишком часто — видимо, поэтому горло и протестовало. — Что это за место? — Всё так же любопытен. — с поддельным удивлением отметил юноша. В голове было удобно обзывать его просто блондином или франтом, но самой выделяющейся чертой были, несомненно, глаза. Его радужку делили потухшая маджента и растаявший лёд, впрочем, впечатление они всё ещё производили достаточное. Возникло малоприятное ощущение, словно собеседник смотрит и на него, и в него, и сквозь него одновременно. — Не переживай, я ознакомлю тебя со всем, что сам знаю. В конце концов… можно сказать ты здесь по моей вине. Обещай не слишком сердиться. Веритас не нашёл это столь же забавным. — Что вы имеете в виду под «по моей вине»? — он намеревался получить ответы на бесчисленные, или, по крайне мере, самые острые вопросы, но в итоге был завален удвоенным количеством загадок. — Об этом позже. — спокойно заверил мужчина, не слишком сбитый с толку не самым мягким тоном Веритаса. — Для начала, это место… Тяжело дать определение в точных терминах, но оно является порождением мемории. По сути, некоей точкой в её потоке. По совместительству моим творением. — И всегда здесь так пусто? — язвительно поинтересовался Веритас. — Иногда да, иногда нет. Зависит от случая. Я могу немного трансформировать его согласно своим желаниям, но только небольшую часть территории. — Мемория, говоришь… — задумчиво хмыкнул мужчина, — значит, мы — меметические создания? — И да, и нет. — мелодично вздохнул блондин. — Я действительно Хранитель воспоминаний. А вот ты… Что-то вроде аномалии. — Невероятно доходчивое объяснение, абсолютно лишенное конкретики. — Веритас не смог удержаться от придирки. Незнакомец рассказывал об этом без намёка на волнение, но вот его слушателя вероятность бесконечной неопределенности совсем не радовала, заставляя красноречиво положить пальцы на переносицу. — Ты имеешь право раздражаться. Я сказал так только потому что… — Потому что? — Думаю, наиболее простым и наименее болезненным методом для нас обоих будет просто показать тебе. — парень склонил голову, поднеся к губам пальцы в перчатках в недлительной задумчивости. — Проследуй за мной. Он было обернулся спиной и начал шагать в сторону, противоположную той, откуда пришёл сам Веритас, но спустя пару шагов повернулся обратно. — А, кстати… Веритас поднял на него вопрошающий взгляд. — Ты же не помнишь, как ты выглядишь? — Веритас утверждающе кивнул, на что Хранитель продолжил, — Взгляни в озеро. Если хочешь, конечно. Но другой возможности может и не быть. С харизмой бывалого актёра, юноша заговорщицки подмигнул. — Ты весьма хорош собой. Не знаю насчёт тебя, но мне бы это определённо подняло дух. Там, куда мы идём… Лучше не пребывать в излишне угрюмом состоянии. Нарушает местный… эквилибриум. — Ты же это только что выдумал. — без доли сомнения уличает Веритас. — Кто знает, — посмеивается блондин. На удивление воодушевляющий и звонкий звук после вечности в мертвой тишине. Как и голос, в общем-то, но если он будет бесконечно отвлекаться на прелести сенсорных новшеств, то ни к чему хорошему это не приведёт. — Но разве тебе не интересно? В самом деле, немного интересно. Интерес заменял Веритасу и голод, и жажду и иногда был столь же жгучим, поэтому отрицать и игнорировать его при всём стоицизме было всё равно непросто. Пожалуй, от одного взгляда на отражение ничего не изменится. Веритас направился обратно к тому же месту, где до этого под ивой отдыхал новоявленный спутник, а последний зачем-то направился за ним. Увиденное не слишком удивило, да и особых эмоций не вызвало, но поначалу было сложно оторваться. Лицо казалось абсолютно чужим: тёмно-фиолетовые вьющиеся пряди слегка спутались. Оказалось, что и его собственные глаза были двуцветными, хотя в воде особенно не разглядишь. В отличие от глаз незнакомца, они были… Прямо-таки острыми, зрящими, по-птичьи хищными. С таким беспристрастным, но бдительным взглядом выносят приговоры. Несмотря на то, каким запутанным он чувствовал себя в последнее время, выглядел он почти уверенно. Без лишней мысли, по какой-то слепой воле он коснулся пальцами холодной поверхности. Действительно, это ничего не изменило. Но сам факт обличения себя после столь долгого времени, сам факт возможности приписать себе какие-то характеристики, впереться взглядом в свой собственный принёс какое-то мягкое, немерено успокаивающее облегчение. Наверное, стоило поблагодарить блондина за предложение когда-нибудь после. — Нравится? — ухмыльнулся Хранитель где-то за спиной. Помяни чёрта… — Ничего необычного. — покачал головой Веритас, почти физически ощущая чужой взгляд на собственной спине. — Тем не менее, это избавляет от части вопросов. — Вот оно как. — в чужом голосе сквозняком проскользнула улыбка. — Если ты ещё не готов целоваться с отражением, то можем всё-таки отправляться обратно. Ещё многое предстоит увидеть. Не нравилась Веритасу его загадочность. Чем больше он открывал рот, тем яснее становилось, что он сам здесь — слепой, а неизвестно откуда взявшийся Хранитель — ненадёжный поводырь, которому, быть может, и не выгодно раскрывать ему правду, если он действительно имел что-то общее с его прошлым. — Ну и юмор у вас… — скептически скрестил руки на груди Веритас. — К слову. — Хм? — Как к вам обращаться? — Какой формальный вопрос. — подтрунил парень, не отводя глаз. — Можешь обращаться ко мне, как тебе захочется. — Мне никак не хочется к тебе обращаться. — раздраженно фыркнул Веритас, — Просто назовись. — Сама принципиальность, а? Будь по-твоему. — театрально пожал плечами юноша, словно глубоко оскорблённая девица, но улыбка выдавала отсутствие каких-либо задетых болевых, — зови меня Авантюрином. Вот и подвеска обрела смысл. Интересно, это у Хранителей такая мода на кодовый символизм? Пожалуй, этот вопрос может подождать до лучших времён. — Веритас. — представился мужчина, хоть в лисьих чертах Авантюрина и читалось полное отсутствие удивления. Может быть он и в самом деле знал. Не стоит недооценивать тех, кто всем своим существом связан с памятью, своей и чужой. — А теперь давайте действительно отправляться. Не вижу причин оттягивать.