Ложь Карла Лагерфельда

Я не влюбляюсь. Незначительная ложь, чтобы не выглядеть хуже в чужих глазах. Карл хотел бы избавиться от страха перед чужим мнением, но он слишком прочно засел в душе, что вытравить его уже никак не получится. А показать слабость перед тем, кого так отчаянно жаждешь обойти, не хотелось вдвойне. Ввязавшись в бесконечную вражду, проигрывать Карл не хотел. Я хочу стать великим. И сейчас, когда мечта разбивалась в шаге от того, чтобы стать реальностью, Карл чувствовал, что внутри него разбивается и он сам. Привычная маска хладнокровия в этот раз душила, но при этом казалось, что она еще плотнее прирастает к лицу. Карл уже и забыл, что значит быть собой. И был ли он им хоть когда-нибудь? По-настоящему собой, без ширмы и притворства. Без страха казаться уязвимым. Пустота разрасталась внутри, захватывая все больше пространства, заглушая собой все, но главное — притупляя боль. Улыбка Ива, прикосновение Жака. Карл знал и раньше, но упорно не хотел замечать. Он пытался поверить в то, что это все нелепая шутка. Лишь попытка Жака сыграть на его чувствах. Пустота лучше боли. Лучше, чем ощущение, что сейчас упадешь от одного имени «Ив» из любимых уст. Лучше, чем чувство уходящей почвы из-под ног. Лучше падающей на пол холодной маски безразличия, трескающейся под наплывом острых иголок ревности. Нет, ревность — это не то слово. Отчаяние. Вот что испытывал Карл, когда впервые понял, кем именно пахнет от Жака. От того, чью красоту и совершенство он возвел в абсолют. От того, кто стал для него путеводной звездой в мир высокой моды Парижа. Того, кто заставил прикоснуться к жизни без страха быть отвергнутым или пристыженным. Того, кто дал ему крылья, чтобы взлететь на Олимп. Того, кто так безбожно отнял их, позволяя падать в темноту, холод и пустоту. И нет ничего страшнее, чем чувство свободного падения. Нет ничего ужаснее жестокости, с которой предает самый ценный человек в жизни. С той же идеальной, прекрасной улыбкой на лице. С элегантностью и утонченностью, присущей только ему. Но, сидя дома, в одиночестве с несчастным пирожным, подаренным матерью, Карл прекрасно осознавал, что жестокость Жака — не самое страшное в жизни. Впихивая в себя пирожное в нелепой попытке заполнить пустоту маминой любовью, Карл плакал. Впервые за очень долгое время. А ведь он поклялся, что этот мир больше никогда не увидит его слез. А еще обещал никому и никогда не показывать истинное лицо Карла Лагерфельда. Сегодня ему сорок. И он нарушил оба обещания. Но даже это было не самым страшным в жизни. Страшнее всего оказалось то, что перестать любить Жака он попросту не мог. И знал, что снова повернется спиной, чтобы получить в нее очередной нож.