❖непутёвая❖

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      — Поставь же меня! — взбрыкивает Лада, едва не лягнув Драгана коленом, хотя силы в толчке нет. Ещё обиду в сердце хранит за слова злые, что от него слыхала у костра.       Тем временем несёт её парень в другую сторону от дома её родного, и Лада ещё раз пробует оттолкнуть, но слабее. Для виду больше.       — Да успокойся ты, егоза, — удобнее перехватывая под бёдрами, словно и не весит она ничего, кузнец усмехается ей в ухо, от чего по телу пробегает предательская дрожь, — старшие давно десятый сон видят, хочешь, чтоб вся деревня сбежалась?       — Хочу на землю, — бурчит недовольно, нос упрямо отворачивая.       Драган тихо фыркает:       — Негоже, простудиться можешь. Ты чего босая-то?       Лада, приподнявшись на его плече, удивлённо оглядывается на свои ноги. И правда без обуви.       — От тебя убежать пыталась, — уже без колкости отвечает ему, напротив, растерянность дрожит в голосе, когда произносит: — Да только ты всегда меня находишь.       Может ли быть такое, что Драган и есть её суженый?       Лада замирает от догадки.       Неужели боги смилостивились? Неужели даже она заслуживает счастья?       Сердце стучит быстро, да так, что, кажется, и сам Драган чувствует как к нему ломится сквозь преграды. Вздыхает Лада тяжёло, ослабев, утыкается лбом в шею, что полынью пахнет. По-родному, особенно. Не потому ли тянет к нему так сильно, что порой дышать сложно становится, когда рядом его нет? Не потому ли взглядом его ищет средь других, томясь в ожидании? Каждый поцелуй его помнит и хранит как самое сокровенное. Это ли не любовь? Всё же сдаётся — к теплу льнёт, как котёнок к огарку свечи в стылой избе — обжечься может, но будто если не согреется сейчас, то уже никогда не сможет.       Драган ничего не отвечает, но её пальцы сжимаются на крепких плечах, то ли в поисках отзывчивости, то ли в уверенности, что правильно поступает. Прячет нос в складках одежды, в тайне вдох глубокий делая, своей грудью ощущая как спокойно вздымается сильное тело под ней.       Наконец остановившись, Драган опускает её, босые ноги вмиг земля холодом кусает, и Лада оглядывается. В темноте не разобрать толком, где оказались, а может, и не бывала она здесь.       Тихо, только где-то за изгородью кузнечики стрекочут и ветер играет между ветвей сонной яблони, путаясь в зелёных листьях.       — Будешь ли ты моей сегодня? — спрашивает парень, шёпотом, как будто молитву произносит.       Хмель оковы неуверенности снимает, Лада совсем близко к нему оказывается. Горячий, сильный. Лицом алеет, благо в темноте не видать того когда шепчет:       — Всегда.       А губы его на вкус горько-полынные, а поцелуи его голодные, сладко-жалящие, и так больно, и хорошо одновременно рядом с ним. И оказавшись в крепких объятиях, Лада вдруг осознает как же сильно без него мёрзла всю жизнь.       Понимает, к чему всё идёт, когда Драган с плечей широких сбрасывает в траву свою накидку. Мельком от более смелых девчонок слышала, когда те между собой парней обсуждали как всё в первый раз происходит, однако не думала, что так скоро и ей придётся это таинство испытать. Она сама ведь и не любила раньше, не мыслилось ей, что влюбиться сможет так просто, а уж о том, что её, непутёвую, полюбят ответно и мечтать не смела. А между тем Драган подводит её ближе, смотрит выжидающе.       — Позволишь?       Её губы молчат, но сердце уже решило. Как отказать ему может? Ему, своему суженому, того, кого всей душой полюбить успела, кого знала с самого детства и кто принимал её такой — странной, колкой, гордой. И кто первым увидел её настоящей — чуткой, ранимой, боящейся одиночества.       Лада опускается на ткань, удерживая чужой взгляд. Позволяет приблизиться, сесть рядом. А потом медленно, дрожащей рукой сама кладёт его ладонь себе на грудь — туда, где сердце колотится так, что вот-вот выпорхнет прямо ему в ладонь. И это всё, что она может дать — только себя, здесь, сейчас, в этой ночи. Не заботится даже, что увидеть может кто посторонний — верит, что Драган оградит от молвы злой, что убережёт, иначе зачем всё это? Такова любовь?       И Драган целует её осторожно, но с жаждой, а пальцы дрожат как у голодного. Помогает освободиться от платья, стянув через голову и отбросив в сторону — серебристый шёлк без жалости отправляется следом к его рубахе. Распускает ей волосы, и тут же сжимает светлые пряди: всё равно что золото плавится, мягким облаком сквозь пальца просачиваясь. Другая рука изучающе скользит вдоль ключиц, где под тонкой кожей живёт испуганный сердца стук.       Он наблюдает: как трясутся её губы, как вздрагивает аккуратная грудь под одной льняной рубахой, что она снять так и не решилась, как взгляд её — растерянный, ищет нежности. И сама она, тонкая, отчаянная. Парень медлит всего на миг, чтоб запомнить её такой: нежной, дышащей часто, с серыми-серыми глазами, в которых страх и доверие сплелись в одно.       При свете полной луны её кожа почти что светится, точно привиделась ему, из снов тайных явилась, иначе как объяснить его одержимость? Приворожила, ведьма.       Хочется подмять, закусать до пятен алеющих губы и её кожу молочную, чтобы она, давясь стонами, дрожала, к себе сильнее притягивала. Молилась — но не богам, а ему одному.       Выпить до дна всю, чтобы только ему принадлежала, а на других смотреть не смела. Не насытится никак взглядами бесплотными, не утолить жажду прикосновениями робкими, и даже поцелуи не способны более огонь внутри уменьшить. Не было ещё такого с Драганом, ни одна девчонка, какой бы хорошенькой не была, какой бы умницей ни слыла не заставляла желать её так. С такой силой, что плохо становится, когда вдалеке от неё. Сгорит она в его пламени, но и он сам погибнет.       Но она не отстраняется. Смотрит только, будто видит впервые. И всё ещё не говорит «нет». Тянется, словно всё, чего хочет, убедиться, что он рядом.       И он позволяет ей; остаётся с ней весом тела, рукой на шее, дыханием на щеке.       Она ведь могла уйти. Но осталась. Выбрала его.       Пальцы ползут по девичьей спине хрупкой. Под натяжением ткани её тело изгибается, отзывается, подставляется под губы, вмиг обернувшиеся жадными, не умоляющими, не просящими. Требовательными.       Ногой раздвигает её неосознанно сжавшиеся коленки.       — Лада.       Только имя звучит, точно приговор.       Она смотрит прямо ему в глаза, чёрные, топкие, в них ночь поселилась, и ни единой звёздочки. И что-то в лице её обычно серьёзном, с налётом гордыни, неуловимо меняется. Будто дикий зверь, что за руки кусался, вдруг сам за лаской тянется. Будто что-то ломается, беззвучно, но навсегда. Может быть, непокорная гордость. Может, подспудный страх.       Драган сжимает её бёдра, с короткой нежностью оглаживая выступающие косточки, и чувствует, как она поддаётся, раскрывается — не телом, а доверием. Лада верит ему. Целует её шею, подбородок, снова губы, податливые, мягкие, а потом вдруг цепкие, когда она сама чуть кусает его в ответ.       И входит в неё не спеша, но и не мягко.       Тёмное небо над ними глядит равнодушно, а она только на Драгана, будто больше нет ничего. Всё примет, что бы он не уготовил для неё, если вместе будут. Обещал ведь. И коль такова любовь на самом деле, то пусть она сгорит в её пламени добровольно.       Он в ней и мир исчезает. Остаётся лишь их дыхание. Только её распахнутые большие глаза. Вздрагивает под ним и замирает, словно её сковали. А, может, так и есть. И он — её добровольная цепь, что сама выбрала.       А она — его слабость. Его невольная беда, неотступная вина.       Короткий вдох изламливается под его губами, когда он касается к шее там, где жилка бьётся.       Хочет взять своё. Чтобы и её дыхание, и её имя, и боль, и первая дрожь... всё для него. Не к месту злым пятном вспоминается то, что почувствовал он, когда увидел её с другим, как смотрели на неё, будто думать о ней смели.       Её кожа влажная, дрожащая под его ладонью — как замёрзшая птичка, что взлететь не может. И он кусает бледную шею, не сдержав порыва, оставляя след.       — Моя, только моя, — шепчет ласково, прижимаясь к виску, губами собирая одинокие слёзы.       Лада всхлипывает и затихает. Не знает, куда деть руки, куда прятать лицо. Стыдится не его даже, а себя.       А Драган, вдруг сердцем дрогнув, поцелуями её шею покрывает. Слишком много в нём того, что ей принадлежит.       — Прости, что так всё случилось, — произносит он погодя, уже лёжа рядом, ощущая мелкую дрожь чужого тела и запах её, особенный — трав лечебных и земли, нагретой солнцем, такой, что даже во сне будет чудится. Но в глаза ей не глядит, не смеет.       Она прикасается губами к его лбу, ласково и нежно проводит рукой по мокрым волосам. И не злится вовсе, да и на что? Душа пастушки не злобная, напротив, жалостливая до страданий других.       — Уже не болит, — тихо шепчет она, кротким поцелуем касаясь его плеча, его теплом согреваясь, и, обманывая своё сердце, засыпает.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Сквозь густую крону яблони пробиваются первые лучи, робко поглаживая растрёпанные светлые волосы и пересчитывая редкие веснушки на девичьем лице. Где-то неподалёку вскрикивает петух, оповещая о начале дня, за ним чередой отзываются другие.       Лада не сразу понимает, где находится, но тело уже знает.       Просыпается, и первым делом рукой тянется к месту, где Драган засыпал. Сердце пропускает удар, когда сознание настигает. Пусто.       На коже липкая сухость ночного дыхания. Между бёдер тупая, покалывающая тяжесть. Чуждая ей. Вздрагивает, вдруг осознавая насколько промёрзла за короткую ночь.       И пока рядом остывает примятая трава, на искусанных губах всё ещё горит прощальный поцелуй.