❖непутёвая❖

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Её новым жилищем нарекают крошечную деревянную избу, затянутую паутиной забвения. Она стоит особняком на окраине деревни и, в общем-то, Ладу это целиком устраивает — с глаз долой и из сердца вон. Теперь, когда Верея вышла замуж, а Ладе исполнилось восемнадцать зим — не было более нужды оседать в отчем доме и время тянуть, когда путь служения высшим силам её только начинается.       Да, Лада неплохо разбирается в травах — может по виду определить что и для чего пригодится, бывало раньше помогала старшей жрице со сбором зелий, и видела, как та помогала люду с хворью, наблюдала, как та лечит, и к капищам на поклонения присоединялась, но ранее считалась дитём — по желанию всё делалось, без принуждения, без вынужденных жертв — сейчас же наступает пора взросления. И семью ей теперь заменят идолы, лес да травы. И эта избушка.       До начала осени остаётся всего месяц — это время отведенное для конечного обучения пред становлением одной из ведающих в их округе. Какое же ждёт её испытание в конце — она не знает, однако осознаёт, что легко не будет.       Тяжёло вздохнув, Лада оглядывает свой собственный очаг оценивающе. После жизни в достатке с родителями, где не надобно было беспокоиться о еде и крыше — эта избушка выглядит изнурительным вызовом.       Покосившийся забор напоминает гнилые зубы старого пса, а крыша, поросшая бурым мхом, уныло проседает. Лада толкает дверь — та приглашает её протяжным стоном.       Оставив на столе свои пожитки, что взяла с собой из родного дома, девушка оглядывается уже внутри своего пристанища, которое ей жрица, как принадлежное по праву жречества, отдала во владение — сама же Ингигерда с внуками ближе к люду располагается — волхв, с богами говорящий, и знахарка опытная всегда место своё найдут и востребованны будут.       Порожек высокий, а притолока низкая — чтобы тепло внутри удерживать, ей в самый раз по росту, но ежели гость зельный навестит её жилище, то челом придётся ему преклонять. Внутри пахнет пылью, по углам свои сети расставили пауки, только их самих уже не видать.       Убранство скромное, лишь самое необходимое — косенькая кровать, комод да стол с лавкой, а в углу печь, давно не видавшая огня.       Не с первого раза, но у Лады получается раскрыть створки окошка, обрамлённого дырявыми занавесками — стёкла начинают жалобно дребезжать, но выдерживают напор девицы. Окошко выходит прямо на лес — за избушкой небольшая кулижка, уже поросшая сорняками, видать, ранее кто-то пытался вырастить что-то для себя, но бросил напрасное дело.       С порывом игривого ветерка в избу тут же попадает позабытая домом свежесть.       Что ж, раз домом называется, то и выглядеть изба должна соответствующе.       Засучив рукава и взяв оставленные прежним владельцем исхудавший веничек и тряпицу — первым делом обметает потолок и стены. Тщательно вымывает и оттирает от сажи кормилицу-печку, пообещав ей украсить её бока. Она вся в трещинах, местами в сколах от судьбы тяжкой, однако всё ещё способна пыл удержать внутри, согревая пищу и тело в стужу.       Выносит мусор, что скапливался годами, и, натаскав водицы с ручейка, что неподалёку в лесу путь свой прокладывает, несколько раз проходится мокрыми тряпками по дощатому полу, временами цепляясь подолом за выступающие щепки.       Останавливаясь у порога, выпрямляется, спину разгибая, и изнанкой своей сорочки Лада утирает пот с лица.       Руки натруженные болят от работы многочасовой, но проделанным довольна остаётся — избушка теперь чистенькая, дышать в ней становится проще, когда дух старый покинул четыре стены, но и подлатать щели к холодам определено надобно.       Уже вечереет — весь день провела за уборкой, и девушка, устало выдыхая, с досадой мыслит о том, что обмыться негде — лишь обтереться остаётся от грязи и пыли у ручейка.       А потому, в потёмках, берёт лоскут ткани чистой, узелок с отваренным корнем мыльнянки и бредёт к лесу.       Лес в сумерках дышит иначе — густо, прело, укрывая корни деревьев сизым туманом, похожим на парное молоко. Лада идёт на слух, ориентируясь на тонкий ропот ручья, что пробивается сквозь заросли орешника.       Воздух августа, тягучий и сладкий от аромата цветущего иван-чая и хвои, кажется почти осязаемым. Лада ступает, едва касаясь босыми ступнями тропы, а вокруг неё кипит невидимая ночная жизнь.       Стрекот цикад стоит такой плотный, что закладывает уши — сотни крошечных букашек выводят свою бесконечную байку в высокой траве. Где-то в глубине чащи ухает сова, и ей тут же отзывается резкий, короткий лай лисицы.       У покатого бережка она останавливается, прислушиваясь к засыпающим птицам. Сбросив на мягкий мох сарафан и оставшись в одной исподней сорочке, Лада опускается на колени у кромки воды.       Холодный ручей сейчас является единственным спасением для измотанного тела, зудящего от едкой пыли и старой сажи. Она зачерпывает пригоршню воды, умывая лицо и шею, стирает тряпицей мыльные остатки с ноги, когда внезапно лесной ропот смолкает, уступая место хрусту веток.       Девушка замирает, прижимая мокрую ткань сорочки к груди. Сердце испуганной птицей колотится о рёбра.       Из густой тени вековых елей, точно само воплощение ночного леса, выступает высокая фигура, показываясь на свету.       Это он.       Тот самый жрец, что встретил её в ночь отчаяния у реки в день свадьбы сестры. Лада полнится уверенности, узнавая, хотя в лунном свете игра теней может обмануть, ведь жрецов, что лица за черепами скрывают, несколько у них в деревушке есть, но нутро подсказывает, что повстречала вновь именно его.       Они смотрят друг на друга всего мгновение — там, за выбеленным черепом чуется ей взгляд внимательный, изучающий.       Наверное, он удивлён не меньше её? Наверное, ей не положено здесь быть?       Лада сглатывает, чувствуя, как щеки обжигает запоздалый стыд. Она не знает его имени, не знает ничего о нём, кроме того, что он жрец и жертвоприношения проводит, но почему именно этот человек снова оказывается там, где её душа ищет покоя.       Затем он так же молча смещается на несколько шагов назад, заходя ей за спину, и поворачивается лицом к лесу. Он не уходит, но и не смотрит на неё.       — Я тебе мешаю здесь? — шепчет Лада, от растерянности кутаясь в сорочку.       Жрец не оборачивается. Только плечи его, обтянутые тёмной тканью, едва заметно качнулись.       Какой же он странный. Почему не уходит? Почему стоит, точно вкопанный?       — Волки близко, но не они одни во тьме скрываются, — наконец глухо произносит он, и голос его, низкий и рокочущий, разрезает напряжение в летнем зное. — А ты слишком заметная. Домывайся.       Лада чувствует, как по телу пробегает мурашками дрожь — не от холода, а от этого нежданного покровительства. И она не просит ведь о защите — не подумала, желая избавиться от грязи поскорее, что бродить кто-то может в таком месте.       Бросает ещё один пристальный взгляд в его сторону.       Он стоит к ней спиной, не шевелясь, лишь рога бычьего черепа иногда едва заметно покачиваются, когда он прислушивается к шорохам в густых тенях.       Наспех обтеревшись, не набрасывает обратно сарафан, торопится в избу возвратиться.       Мужчина даже не оборачивается, когда она, в спешке подхватив вещи, босоногая и сбитая с толку, проскальзывает мимо него.       Лишь когда оказывается уже на краю опушки, Лада рискует оглянуться.       Тёмная фигура жреца всё так же неподвижно высится у ручья, охраняя её незримый след, пока лес окончательно не поглощает его силуэт.       Скромно поужинав припасами, что из родительского дома взяла накануне, наконец ко сну душа тянет.       Замаявшись, откидывается она на истрёпанную подушку, прикрывает веки. Много ей ещё предстоит сделать и много сделано уже.       Как вдруг доносится знакомый до болезненной истомы запах вместе с дуновением ветра из открытого окна. Лада, вскочив, вытягивается из окошка, осматривается, в поисках источника. Замирает.       За домом густо растёт полынь. Юная жрица кривится.       Ведь это он пахнет полынью — горько и пряно. Трава эта проклятая в народе кличется девичьей погибелью, потому что использовали её для зелий приворотных, что с ума сводили. А для Лады полынь теперь пахнет лишь несбыточной жизнью, за мечты о которой приходится платить своей душой.       В мгновение хочется выбежать из избы, прямо так, руками, без сожалений, с корнем вырвать отраву, желая чтобы и из сердца её глупого так же вырвали трепетные чувства.       Но… не делает этого. Лишь вздохнув полной грудью, ложится обратно, отворачивается от окна, заснуть старается, убаюкивая себя делами завтрашними.       Засыпая, в дрёме ей вдруг вспоминается мимолётно, что это вот уже второй раз как пред тем же самым незнакомцем в сорочке одной оказывается. И не боится.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Хоть и утро раннее, но солнце уже нещадно палит, заставляя воздух дрожать над капищем, где возвышаются боги, высеченные из камня. Ингигерда утром наставления дала: «Идолы мхом обросли, да сорняк лезет в их подножия. Очистишь их — очистишь мысли. Волот поможет, и Озар пусть с вами пойдёт, раз без дела по деревне шатается».       Лада тогда кивнула, принимая её волю, а сама задумалась об ином.       Значит Волот. Так его зовут между собой ведующие. И теперь уж более он ей не незнакомец, хоть и сам не назывался.       И вот, Лада, стоя на коленях в густой траве, яростно выдирает цепкие стебли крапивы и вьюнка, обвившие удушающими объятиями основание Перуна. Руки, мало привыкшие к такому труду — ведь больше со скотом водилась ранее, горят царапинами, но она не останавливается.       А Волот, молчаливый и угрюмый, работает с другой стороны камня, напротив неё. Его движения скупые и точные. Будто и не он прошлой ночью ей повстречался, а привиделось ей всё.       При дневном свете Лада может рассмотреть его лучше — кожа тёмная, руки принадлежат молодому, но маску он так и не снимает, несмотря на удушающий зной. Лишь капли пота, стекающие по его крепкой шее под край маски, напоминают о том, что под костью скрывается живая плоть. Белёсый бычий череп на его голове поблёскивает в лучах пробудившегося солнца, а пустые глазницы даже вблизи кажутся бездонными провалами.       Озар же, оправдывая свою славу плута, к работе не притрагивается. Он расслабленно полулежит на поваленном стволе старой березы, подбрасывая в руке невесть откуда сорванное яблоко. Его раскосые глаза с насмешкой следят за каждым движением Лады — она кожей ощущает, как скользит мазками по её спине его взгляд, как задерживается на лице дольше любого приличия.       — Тебе бы переодеться, овечка, иначе испачкаешь свою шубку. — Щурится Озар, когда она оглядывается, и кивает с усмешкой на подол её светлого платья, где уже расплылось зелёное пятно от раздавленного стебля чистотела.       Лада выпрямляется, утирая сгибом локтя лоб. Её взгляд, встретившийся с лукавым прищуром волхва, колючий.       — Нет нужды в твоей премилой заботе, — приторно улыбается она, но голос едва ли можно назвать дружелюбным.       — О, это нисколько не забота, всего лишь не хочу после работы слушать причитания об испорченной тряпке, — бросает дразняще Озар, с хрустом надкусывая яблоко и демонстративно игнорирует то, как Волот в этот момент с силой вонзает нож в корень старого пня так, что тот надрывом трещит, заставляя птичку, ищущую червей, с испугом сорваться в небо.       Лада раздражённо выдыхает, отбрасывая прилипшие светлые волосы с лица.       — Тогда будь так добр, — цедит девушка. — Не суй свой нос куда не просят, пока тебе его не прищемили. — Смотрит на него мгновение и добавляет точно такое же насмешливое, каким он обращается к ней: — Лисёнок.       Озар только смеётся, запрокинув голову, и этот смех, лёгкий и пустой, кажется кощунством в тишине священного места.       Рога на черепе Волота медленно поворачиваются в его сторону; жрец поднимается в полный рост. Лада невольно отступает назад, прижимая ладони к себе. В этом облачении он кажется неестественно огромным, существом из иного мира, которое не знает ни усталости, ни покоя.       Он не удостаивает Озара ни единым словом, но само его движение, тяжёлое, размеренное внезапностью заставляет волхва умолкнуть. Волот вдруг направляется к Ладе, обойдя в два шага каменный истукан.       Из-за костяной маски его взгляд не прочесть, но Лада может представить, что он видит — наверное, грязную, злую девчонку? Сейчас пройдёт мимо, а если и скажет что, то чтоб не трепали языками пред богами, не гневили их и его самого заодно.       Но он всё так же молча начинает развязывать свои плотные кожаные поручи сначала одной рукой, потом проделывает тоже самое с другой.       Стаскивает их и просто вкладывает в девичьи ладони.       Лада лишь с недоумением переводит взгляд с поручей на него, пытаясь разгадать, что же в его голове. Почему так странно себя ведёт?       — Руки красные, — голос рокочет низко из-под черепа, точно гром вдали. — Болеть будут.       Он не ждёт согласия и не смотрит на её реакцию. Лишь вкладывает поручи в её ладони и возвращается к работе, не ожидая благодарности. Наденет или нет — ему словно становится не важным. Но… зачем? К чему это?       Лада, чувствуя смятение и толком сама не понимая почему, всё же просовывает свою ладонь внутрь поруча — тот, очевидно, ей большой, но тесно обмотав несколько раз ремешком поверх, получается закрепить, точно так же поступает и со вторым.       От грубой кожи всё ещё исходит жар его тела. Теперь её руки защищены и работать куда удобнее.       Девушка украдкой бросает быстрый взгляд на Волота, прежде чем продолжить чистить капище.       Озар недовольно цокает языком, болтая ногой на дереве, но оставшееся время они наконец проводят в тишине, прерываемой лишь пением птиц и хлёстким звучанием непослушных стеблей растений.       А после того, как с заданием справляется, Лада оказывается впервые в избе Ингигерды. Внутри пахнет сушеными грибами и травяными настойками. У потолка развешаны ягоды и корешки, а расписанные полки уставлены самыми разными пузырьками. Люди часто к старшей жрице обращаются за советом иль помощью — и оплачивают свои просьбы благодарными подношениями. Кто шкуры таскает, кто еду и напитки, а кто даже на монеты не скупится. Не бедно живёт жрица, а имея под боком волхва — и вовсе чувствует себя хозяйкой судеб.       И люди несли Ингигерде лучшее не из страха, а из глубокого почтения. Её, в отличие от жрецов, уважали. Кого-то она исцелила от лихоманки, кому-то помогла сберечь урожай, а Озар умел заглянуть в грядущее так, что у мужиков поджилки тряслись. И за всё это в избу течёт река людской благодарности.       Лада представляет свою старую, покосившуюся избушку. Если она выдержит испытание, если Ингигерда признает её равной, то и к её порогу когда-нибудь потянется людская тропа. Она тоже сможет сидеть вот так — не прося милости у отца и не заглядывая в глаза кому-то в надежде на доброе слово. Ей не нужно будет зависеть от того, удачен ли был улов или принёс ли приплод скот. Её платой станет знание. Её защитой — сами боги.       Стать такой, как Ингигерда: сильной, самодостаточной, не принадлежащей ни одному мужчине, кроме тех, что смотрят с идолов. Жить в достатке, иметь свою крышу и уважение общины. Возможно, это и есть та самая цена, которую стоило заплатить за разбитое сердце?       Лада, обмыв руки и лицо в предложенном тазу, теперь сидит на краю лавки, обтянутой пушистой шкурой, приглашённая к столу на ужин.       — Отведай дичины, сегодня купец за мазь расплатился, — делится Ингигерда, пододвигая к гостье глиняную миску с исходящим паром мясом в густой подливе.       — Благодарю, жрица, но не ем мяса, — мягко, и между тем непреклонно отказывается Лада. Она скромно утыкается в свою тарелку с кашей и зеленью.       — Откуда силы черпаешь, дитя? — удивляется старуха, приподнимая седую бровь. — Коли хочешь богам служить, тело крепким быть должно. На одних кореньях не проживёшь.       — Рыбу раньше ела, но поймать дело нелёгкое, — признаётся Лада, опустив взгляд на свои ладони — те в мелких царапинах, но выглядят куда лучше, чем могли бы после труда напряжённого. — А пока на травах да ягодах перебиваюсь.       В дальней комнате избы слышится сухой шорох. Лада оглядывается на шум. Волот, стоя спиной к остальным, перебирает охотничьи снасти и ремни. Он не оборачивается, не ест и не участвует в беседе, находясь в избе жрицы безмолвной тенью.       Он избегает девицу, почти не разговаривает ни с ней, ни с кем-то другим, лишь по необходимости и то, двумя словами объясняясь. И, может, она и не обратила бы внимания на подобное — однако странности в том, что он проявляет внимание, а после отстраняется — её путают, заставляют задаваться вопросом о том, что же за человек скрывается за черепом. И почему он так поступает, не ожидает ничего взамен — зачем же тогда помогает?       — Где это видано, чтоб овечка себе подобных ела, Яга? — раздаётся со стороны белобокой печи голос Озара. Он сидит, подперев щёку кулаком, и с ленивым ехидством наблюдает за Ладой.       — Озар, полно тебе ёрничать, — отмахивается Ингигерда. — Лада сердцем чиста, да только боги к чистоте ещё и твёрдость требуют. — Старуха внимательно смотрит на девушку одним глазам, и в нём, не поддёрнутом пеленой слепоты, мелькает тень жалости. — Не есть мясо — твоё право, дитя. Но когда придёт время великой требы, ты не сможешь отвернуться. Жрец это мост. По одну сторону — жизнь, по другую смерть. И ты стоишь посередине.       Лада чувствует, как спину лижет холодок. Она вновь стреляет взглядом в дальний уголок, где высокий жрец как раз заканчивает со снаряжением и теперь медленно надевает свои поручи — те самые, что давал ей в лесу. В свете лучины его фигура в черепе кажется воплощением той самой смерти, о которой говорила Ингигерда.       Волот вдруг замирает, будто чувствует чужой взгляд, и едва заметно поворачивает голову в сторону стола. Он ничего не говорит, но Ладе кажется, что за костью черепа скрывается не осуждение, а сочувствие человека, который этот выбор уже сделал давным-давно.       Выбрал смерть, чтобы у других была жизнь. Добровольное ли это было испытание, иль тоже по чьей-то прихоти?       — О чём задумалась, овечка? — голос Озара вырывает её из раздумий. — Никак прикидываешь, сколько шкур тебе принесут за первый приворот?       Лада вздрагивает, поспешно отворачиваясь, и ловит на себе насмешливый взгляд волхва.       — О том думаю, волхв, что мудрость дорого стоит, — отвечает она злее, чем хочется. — А пустые речи, видать, бесплатно раздают, раз ты ими так щедро соришь и всё в мою сторону.       — Мудрость — товар редкий, — согласно кивает старуха, глядя на Ладу поверх пара от жаркого. — Но чтобы её продавать, нужно сначала её взрастить. Готова ли ты сменить девичьи мечты на этот груз?       Озар продолжает о чём-то болтать, нарочно подразнивая, вновь вклиниваясь в разговор, а Волот, не прощаясь, бесшумной тенью уходит из избы. Лада бы и не заметила, что тот исчез, коль не следила бы за ним, прислушиваясь с назойливым сочетанием любопытства и волнения.       Когда летняя духота уже растворяется в вечерней прохладе, Лада неторопливо возвращается домой. Думается ей о выборе нелёгком, о том, что ждёт её впереди и сколько будет это стоить ей — сил, терпения, волнений.       Подходит ближе к страдалице-избе и вдруг замирает.       Прямо на пороге лежит сухой хворост для печки, аккуратно перевязанный кожаным шнурком, а на большом лопухе красуется крупная рыба. Ни следов, ни указаний от кого.       Очищенные от чешуи бока речной гостьи влажно поблёскивают в сгущающихся сумерках, а хвост ещё хранит изгиб недавнего сопротивления речному течению.       Кто же?       Первой, почти случайной догадкой в сердце болезненно вонзается имя — Драган. Лада тут же ощущает, как по затылку ползёт знакомая, липкая волна жара.       Драган ведь знает, что Лада мяса не ест, и что сейчас поймать такую крупную рыбину для неё одной — задача почти непосильная.       Она склоняется над порогом, внимательно осматривая рыбу. В горле встаёт горький ком. А что, если подношение отравлено? Нет, Драган не убийца. Но вдруг это еда с заговором? Старухи на рынке часто болтали, что на съестное проще всего присушку наложить — съешь кусочек, и сердце само в сторону дарителя потянется, забудет обиды, заскулит от нежности.       Лада брезгливо поджимает губы. Она уже видит не дар, а ловушку. Ей мгновением хочется пнуть этот лопух, сбросить рыбу в траву на съест муравьям, чтоб зверьё растрепало.       Но тут пред глазами появляется иной образ. Дальняя комната в избе жрицы и шорох ремней.       Мог ли… мог ли это быть он?       Она вспоминает поручи, которые Волот отдал ей, не прося ничего взамен. Вспомнила и его уход из избы жрицы. Он ушёл раньше неё… ушёл в сторону реки? Пожалел её? Решил, будто голодом себя морит? Увидел ли в ней слабую девчонку?       Лада осторожно поднимает рыбину. Та холодная, уже умело выпотрошенная и мясистая.       Что ж, кем бы ни был тот, кто поделился с ней уловом — он обеспечил её завтраком.

❖✧❖•°❀°•❖✧❖

      Встав с ранними лучами, когда роса ещё тяжело пригибает траву к земле, Лада первым делом принимается за приготовление находки. Разведя небольшой костерок в кашляющей сажей печи, она насаживает очищенную тушку на прутья. Запах печёной речной рыбы, смешанный с ароматом дымка, быстро заполняет избушку, вытесняя ночную сырость.       Лада смотрит на огонь, и мысли её невольно возвращаются к вчерашнему вечеру. Кто бы ни оставил этот дар, он знал, что ей нужны силы. И она ела не спеша, смакуя каждый кусочек, чувствуя, как по телу разливается забытое тепло и крепость.       Тишину нарушает резкий, уверенный стук. Лада вздрагивает, вытирая руки о холстину.       Открыв дверь, обнаруживает улыбающуюся Верею. Не виделись с ней пару недель, со дня свадьбы ведь — старшая обживала дом новый, вся в заботах была, гостей принимала, с мужем, наверняка, любовалась вечерами…       От последней мысли становится гадко на душе ладиной — не должно более её это волновать. Не. Должно. Но почему же так паршиво от одного воспоминания о нём?       Маленькое жилище будто становится ещё теснее от блеска новых нарядов Вереи. Волосы сестры покрывает расшитый платок — как теперь замужней, ей традициям следовать приходится, волосы свои прекрасные прятать от взоров чужих, но сестру это, судя по виду, только радует — теперь-то всё видят, что она при муже.       Верея входит, осторожно подбирая подол, и тут же морщит аккуратный носик.       — Ох, Ладушка, как же ты тут? Теснота какая, да и дух… старьём отдаёт. — Она брезгливо обводит взглядом чисто выметенный, но щербатый пол. — Неужто старуха не могла тебе место поприличнее сыскать?       Сестрёнка, подобно пышному, редкому цветку, в расшитом жемчугом повойнике, в новенькой понёве из дорогой синей ткани, а на её шее позвякивают серебряные лунницы — смотрится чужеродно в домике на отшибе.       Ладу невольно съедает догадка, когда цепляется глазами за украшение на шее двойняшки — Драган ведь делал, видно, что работа искусного кузнеца.       Верея проходит вглубь, и садится на край лавки, тут же расправляя складки своей одёжки. Ладе и угостить её нечем: ни сладкого, ни сытного нет в стенках, кроме недоеденной рыбки.       — Поведай, как ты, сестрица? — просит Верея, глазами зелёными вглядываясь в осунувшееся от ограничений вынужденных, загоревшее лицо Лады. — Скучно тебе, небось?       Лада плечом пожимает, рядом присаживаясь. Сразу чувствует запах масел от сестры — сладко-сладко она пахнет, заморским фруктом каким, что Лада и не видала никогда.       — В порядке всё, привыкаю к жизни новой, — отвечает коротко.       — А у нас-то, в новой избе, светло, просторно. Драган-то мой, всё в дом, всё для меня, — улыбаясь довольно, хвастается Верея. Вздыхает, хотя сестра и слова против не говорит. — Хороший он муж, Лада. Заботливый. — Замолкает почему-то, вдруг посмурнев, и рукав, украшенный нитями красными, начинает теребить. — Только ночью спит плохо. И иногда смотрит так, будто не видит. Но это от работы, верно? Устаёт ведь.       Лада непонимающе хмурится, уже уста размыкает, чтоб переспросить, разузнать о беспокойствах сестрёнки, но та снова с привычной беззаботностью неожиданно тянется к карману, словно и не она вовсе мгновением назад досадой полнилась.       Из кармашка достаёт сверток из мягкой замши.       — Чуть не забыла, — оживлённо смеётся она. — Драган просил тебе передать. К твоему вступлению в жрицы. — Она протягивает руку, показывая. — Так и сказал, негоже тебе без защиты быть, раз теперь в лесах пропадать будешь.       Замечая, что Лада не спешит рассмотреть подарок получше, она сама разворачивает кожу, и на свет показывается подвеска из тёмного дерева, в которую искусно вправлен кусочек голубого камня. Совсем как глаза ладины. А на самом дереве знаки вырезаны защитные.       — Забери, спрячь — голос Лады звучит хрипло, но безжалостно.       Девушка смотрит на подвеску, а сама чувствует жар мужских рук, его ладоней, что девичье тело никак не позабудет.       Оберег этот он делал не для «жрицы», как сестре наплёл. Он делал его для неё, для своей Лады, чтобы её душа была привязана к нему этими самыми узлами. Это уже не поздравление, а притязание. Попытка оставить на ней своё клеймо, даже когда она принадлежит богам.       — Что ты, сестрица? — спрашивает с замешательством Верея, протягивая украшение ближе, и камешек игриво сияет в её ладошках. — Погляди, как сделано. Он ночами его резал, пальцы в кровь стёр, чтобы тебя порадовать.       — Мне не нужны его дары. У меня теперь другой путь, и в нём нет места подобному.       — Но, Лада, он расстроится! Он так старался.       — Пусть так, не о том думает его голова, — перебивает без сомнений девушка, и голос её подрагивает, звуча слишком резко.       Верея, изламывая брови, расстроенно кивает, пряча обратно украшение в кармашек. Плечи её поникают, всегда легко было её ранить и грустить заставить одним словом.       Лада волной вину чувствует досадливую — не хотела ведь сестрёнку обижать, нет её провинности в том, что проклятый Драган продолжает в душу вторгаться даже уже не своими руками, а используя самое дорогое, что у Лады есть.       Вздохнув, она мягче добавляет:       — Оставь себе, думаю, он только порадуется, что не лежит без дела. А мне правда ничего не нужно, у меня уже всё есть. — Лада кладёт ладонь на плечо Вереи, сжимает ободряюще, и та снова расцветает улыбкой. — Главное, чтобы ты была счастлива, сестрёнка.       Когда за сестрой закрывается дверь, Лада подходит к окну, чтобы распахнуть створки и впустить свежий воздух. Ворвавшийся ветерок треплет её волосы и ласкает разгоряченую кожу лица, наполняя лёгкие запахом леса. И тут же доносится горечь полыни, что рука так и не поднялась вырвать из-под её окошка.       Прикрыв веки, в этот момент, Лада впервые молится богам неистово и горячо.       Но не чтобы удачи ей послали и всё задуманное свершилось, а чтоб клятую любовь, никому не нужную, из сердца её глупого вытравить помогли и облегчили страдания душевные.