dreams are no more

Мастер с самого детства видит яркие сны. Порой, настолько яркие, что реальность после пробуждения кажется невыносимо серой, как московское небо в ноябре. Поэтому он с головой уходит в тексты, создавая ткань новых миров, событий, грез, черпая идеи изнутри себя и вовне, мешая серость с яркими красками. Иногда во снах к нему приходят поистине великолепные идеи, и тогда он пишет не вставая с постели, перепачкавшись чернилами, но слишком боясь упустить драгоценные образы. Они ложатся на бумагу неровно, иногда совсем не так как хочется, иногда в них слишком сильно вплетается мир бодрствования, но Мастер всегда записывает каждую деталь, каждый фрагмент мира грез. Иногда во снах к нему приходит Маргарита, и ее глаза всегда слишком пустые, словно мертвые. Она смотрит на него долго, пристально, порой обнаженная, а в иные разы — разодетая по последней парижской моде, в искрящиеся на свету платья. “Я хочу покоя”, говорит она Мастеру, словно умоляет, словно именно он может дать ей этот покой, “покоя и тишины”. Мастер знает, что с ним у нее не будет ни того, ни другого, его душа слишком поломана, слишком увязла в мире грез, слишком мечущаяся. Мастер отпускает ее в каждом своем сне так же, как отпустил наяву. Но теперь во снах к нему приходит только Воланд. Мастер отчетливо помнит ту ночь, когда что-то в его больной голове сломалось, дало пространство этому иностранцу, который так заинтриговал его в самую первую встречу. Когда Воланд пришел в его сны впервые и остался в них на каждую последующую ночь. Это было после похода в театр, тогда Мастер был обескуражен, взволнован, сбит с толку, и отчего-то совсем не испуган, по крайней мере — не Воландом. Сидя над рукописями той ночью и выливая на бумагу свои мысли, грезы, видения, он вновь и вновь прокручивал в голове события вечера, и мысль о том, что он сошел с ума казалась ему всё вероятнее. Пожалуй, это единственное, что могло по-настоящему напугать его. Безумие. Отсутствие возможности писать, нет, хуже, даже возможности творить образы в голове, создавать миры, людей, существ… Потерять всё это, потерять себя — это внушало ему такой ужас, что хотелось забыться сном — или вином, что он и делал, пока оно оставалось в бутылке. *** Тогда, в самом первом сне, Воланд сидел рядом с ним на диване, в камине горел огонь, а в обычно сыром подвале было неожиданно тепло, даже жарко. У Воланда из его сна были разные глаза, один светло-серый, цвета утреннего тумана, а другой черный, словно зрачок заполнил собой всю радужку. А еще Воланд из его сна отбрасывал странные тени, которые плясали на стенах и превращались не то в птиц, не то в драконов. — Не ожидал, право слово, что вы будете столько думать о моей скромной персоне. — В голосе Воланда не было акцента, но Мастер и не был уверен, что тот говорит на русском. Логика сна, странная, сумасшедшая. — Неужели теперь вы хотите видеть меня не только днем, мой дорогой Мастер? Мастер только пожал плечами, без стеснения разглядывая Воланда: чего не мог позволить себе наяву, поскольку все-таки не был лишен простого чувства приличия и уместности. Сейчас же, здесь, копия Воланда из его воспоминаний, пусть и чуть искаженная логикой сна, была вся как на ладони. Можно было подойти совсем близко, так, что легкие морщинки в уголках глаз станут более заметными, а еще небольшая россыпь веснушек, уходящая от подбородка вниз по шее. — И чем же я заслужил подобный интерес, mein Schatz? Воланд смотрел на него в ответ, казалось, так же пристально, и щеки у Мастера вдруг начали ощутимо гореть. “Странно, во сне мы не можем чувствовать,” Мастер был уверен, что он читал об этом в одном из медицинских журналов, к тому же, какими бы яркими ни были его сны, они никогда не были… ощутимыми. Только тот раз, когда он проснулся, задыхаясь, уткнувшись лицом в подушку, а снилось ему, что он тонет и не может вдохнуть. — Вы пока еще ничего не поняли, мой дорогой. Всё в порядке, у нас есть время. Вы поймете. Воланд неожиданно, как часто бывает во сне, без всякого движения оказался рядом, так близко, что Мастер теперь отчетливо видел его разные глаза и то, что чернота, которую можно было принять за расширенный зрачок, на самом деле хлещущая из радужки тьма. Сухие прохладные губы коснулись его запястья, и все его тело словно обожгло и заморозило одновременно. Тогда Мастер проснулся в колотящимся сердцем и странным, едва заметным синяком на запястье, там, где губы Воланда из его сна касались его кожи. Это было… странно, но при этом вполне объяснимо, в конце концов, Воланд и правда занимал большую часть его мыслей. *** С тех пор Воланд приходит к нему каждую ночь, заполняет своим присутствием каждый сон, и Мастеру кажется, что он уже не различает Воланда из реальности и того, из снов. Иногда ему хочется спросить, но он не знает, с какой стороны подступиться. Вряд ли “Профессор, вы действительно приходите в мои сны?” будет звучать уместно в любой ситуации, а спрашивать у Воланда из его снов, значит признать, что они могут быть не совсем… иллюзиями и грезами. Порой Мастер ловит на себе взгляды Воланда из реальности, чуть более долгие и пристальные, чем обычно. Порой ему кажется, что Воланд из того первого сна абсолютно прав: он ничего не понимает. А порой: что он уже все понял, только боится признаться в этом самому себе. И рано или поздно настанет момент, когда он встанет перед выбором, чего он боится больше: безумия или того, что он в полностью ясном уме. И все чаще ему кажется, что он всегда знал ответ, только что-то не дает ему принять его как данность. Большую часть времени в его снах они разговаривают, впрочем, также так и наяву. Только в реальности Воланд куда более сдержан в темах и словах, в реальности его немецкий акцент густой, а глаза вполне обычного карего цвета. Во снах же он рассказывает Мастеру о Пилате, о пирамидах, о Стоунхэндже, о таких вещах, о которых Мастер и помыслить не мог. Во снах Воланд сидит так близко к нему, что Мастер чувствует прохладу его тела, и это все еще странно — иметь возможность ощущать что-то в реальности снов. Впрочем, в одну из ночей он узнает, что ощущения во снах могут быть куда более яркими, чем наяву. В одну из ночей все меняется, переплетая реальность со сном, связывая их так прочно, что одно без другого, кажется, больше не существует. *** Мастер, измотанный очередным тяжелым днем, засыпает прямо за столом, уронив голову на ладони, и его сон начинается с того же момента, словно он и не спит вовсе. Рука Воланда на плече ощущается прохладной привычной тяжестью, и Мастер, твердо уверенный в том, что это сон, его сон, его воображение, трется щекой о тонкие пальцы. Которые сжимаются сильнее, впиваясь в кожу и заставляя Мастера выдохнуть от неожиданности. — Mein Schatz. Вы меня провоцируете. — В голосе Воланда легкое веселье, которое кажется напускным, а под ним — предостережение. Мастер наконец оборачивается к профессору полностью, потягивается, разминая затекшие мышцы. Мелькает мысль: “когда я проснусь, все тело от такой позы закостенеет”, но сейчас, во сне, ему легко, разумеется, он ведь не обременен физическим телом в своих грезах. — Мой сон, мои правила, дорогой мой Воланд. — Отчего-то ему хочется подразнить Воланда, пусть и всего лишь во сне, зная, что наяву он не рискнет быть настолько прямолинейным, — знаете, я ведь уже давно хочу вам признаться в двух вещах, но обе могут оттолкнуть вас, а этого я совсем не желаю. Воланд смотрит на него так, словно знает все наперед, все то, что Мастер так сильно хочет ему сказать, знает — но предпочитает не торопиться, дать Мастеру время самому все озвучить. Мастер молчит, медлит, перебирает в голове все сны, которые наводняли его ночи последнее время, все странности, которые он замечал в Воланде наяву. Он знает, теперь, знает наверняка, что прав. То, что началось как ребяческое желание подразнить, как оброненная во сне фраза, каким-то немыслимым образом расставляет все по местам, успокаивая мечущийся разум. — Вы сегодня особенно много думаете, мой Мастер. — Воланд прислоняется к стене возле камина, и Мастер только сейчас замечает, что на том только темно-красный, цвета густого вина халат, небрежно подвязанный поясом. Логика сна или же… — Кажется, что все наоборот, Воланд, и это вы провоцируете меня. — Мастер улыбается и качает головой, чувствуя как внутри все кипит, мешаются эмоции, ломаются стены, и это так странно и головокружительно, что хочется сделать что-то безумное. Встать и подойти ближе, не давая себе времени на раздумья, прикоснуться губами к чужим, сухим и прохладным, отчего-то отдающим кровью и ладаном. Мастер целует Воланда так, как не позволил бы себе поцеловать наяву, и знает, что здесь — возможно, только здесь — Воланд позволит ему это. Губы Воланда открываются для него, и Мастер пьянеет от вкуса, от ощущения чужого языка, так приятно ласкающего его собственный. Ему кажется, что проходит вечность — а ведь во сне не нужно даже дышать, не нужно отрываться от этих губ ради такого глупого, человеческого — дыхания. Но Воланд отстраняется первым, не резко, но твердо, сжимая одну ладонь на плече Мастера, а другой накрывая его щеку, чуть поглаживая. Глаза Воланда уже привычно разные, неизменный признак Воланда-из-грез, и Мастер видит, как подрагивают его ресницы, и как влажно блестят разомкнутые губы. — Вы ведь уже знаете правду, Мастер. Так зачем продолжаете прятаться за маской сна? В его голосе что-то иное, не обвинение, не утверждение, а словно бы неподдельный интерес к ответу, словно именно то, что скажет на это Мастер определить дальнейший ход вещей. И Мастер отвечает просто и прямо: — Знаю. Кажется, я знал всегда, но страх оказаться безумным сковывал мысли. — Мастер накрывает руку Воланда своей, переплетая их пальцы, и смотрит на то, как тени от камина резвятся на их коже, — я хочу поцеловать вам там, но у меня есть ощущение, что еще не время, и что вы сами это знаете. И что если я поцелую вас там, если вы позволите мне, то нарушу этим какое-то правило, совершу какую-то непоправимую ошибку, и мы оба никогда себе этого не простим. Когда Мастер договаривает, на лице Воланда улыбка, и он знает, что его ответ удовлетворил Мессира. Мессира? Кажется, так называли его те, к кому Воланд обращался как к своей “свите”? — Если вам по душе такое обращение, то можете использовать его. Мессир, Воланд, профессор… как только меня не называли. — То, что Мастер не называл его “мессиром” вслух как будто бы остается само собой разумеющимся, и Мастер позволяет себе добавить, ставя точку в игре в догадки и недосказанности. — Дьяволом? У Воланда на мгновение каменеют плечи, а потом он кивает, и тьма в комнате сгущается, словно оживая. — Да, и так тоже. Мне нравится ваша сегодняшняя прямолинейность, meine Seele, вам она идет. Мастер хочет сказать, что, как писатель, он не может быть прямолинейным, что слова — его инструмент, его жизнь, его способ познания, но сейчас, глядя на то, как в комнате клубится живая тьма, как Воланд кажется словно сотканным из этой тьмы, ему не хочется ничего говорить. К чему банальные человеческие слова перед лицом чего-то большего, чего-то, для чего нет определений? На этот раз первый шаг делает Воланд, и Мастер оказывается прижат щекой к шероховатой стене с рваными обоями, а чужие руки сминают ткань его рубашки, забираясь под, оглаживая кожу, оставляя следы. Мастер выгибается, трется бесстыдно ягодицами о пах Воланда, стонет, когда чувствует как чужой член начинает твердеть от таких незамысловатых движений. Мастер абсолютно уверен, что он еще никогда в жизни не чувствовал ничего подобного: такой страсти, такого желания принадлежать — и обладать, такой… нужды, необходимости чужих касаний, словно без них его человеческое сердце просто остановится. Воланд срывает с него рубашку, не заботясь ни о ткани, рвущейся по швам, ни о том, как болезненно выворачиваются суставы на руках у Мастера от резкого движения. Они оба стонут одновременно, когда Воланд приникает губами в обнаженной спине Мастера, прикусывает выступающий позвонок, шепчет жарко — и одновременно обдавая холодом. — Вы даже не представляете, мой Мастер, сколько всего я могу с вами сделать. Сколько наслаждения можно доставить человеческому телу, как может мешаться боль и удовольствие, о, я могу показать вам такие грани его, что вам и не снилось. Мастер стонет, срываясь на хриплый смех, потому что именно это как раз и происходит — ему это снится, и Воланд сжимает пальцы в его волосах, заставляя запрокинуть голову и обнажить шею, а потом неожиданно острые клыки впиваются в кожу, и горячая кровь тонкой струйкой течет в чужой рот. Мастеру кажется, что будь все это наяву, он бы уже давно умер, задохнувшись от желаний, от ледяного жара чужого тела, вжимающего его в стену. Сейчас он знает, кристально ясно знает, почему им нельзя — там. Почему Воланд никогда не переходит границы дозволенного наяву, почему meine Seele, это простое обращение, так уместно именно сейчас. Воланд лижет место укуса, и Мастер не чувствует боли, только легкое покалывание, а потом и оно перестает иметь значение, потому что пальцы Воланда расстегивают его брюки, тянут их вниз вместе с нижним бельем, и Мастер неожиданно краснеет — идиотское и совершенно неуместное сейчас смущение. — Вы такой красивый, mein Liebe, mein Herz. Sie sind so schön. — Воланд проводит с нажимом по его пояснице, заставляя прогнуться сильнее, а потом Мастеру кажется, что он помешался, потому что Воланд опускается на колени позади него, тонкие прохладные пальцы сжимают его ягодицы, разводят в стороны, а горячий юркий язык касается его там, между. Мастер стонет в голос, дергается как от удара, и не смеет обернуться, чувствуя как лихорадочно колотиться сердце, а член пульсирует, наливаясь и твердея. Он никогда не думал, что что-то подобное, что-то настолько пошлое, может быть таким…. невыносимо сладким, возбуждающим. Воланд вылизывает его отверстие, толкаясь языком через кольцо мышц, мокро, горячо, вталкиваясь наконец внутрь, нетерпеливо, жадно, словно он получает от этого не меньшее удовольствие, чем сам Мастер. Мысли путаются, сбиваются в стаи воронов, словно Мастер и вправду сошел с ума, но даже это больше не пугает, ни на что больше не остается места, только на движения чужого языка внутри, на то, как уверенные пальцы поглаживают поджавшуюся мошонку, сжимают у основания ноющий от возбуждения член, двигаются в быстром, ровном ритме. Оргазм накрывает его неожиданно, обжигающей белой волной, ослепляя и оглушая, и Воланд продолжает двигать рукой и языком, пока Мастер выплескивается на пальцы, на стену, на собственный живот. — So gut, mein Meister, sie waren so gut für mich. Мастер хочет обернуться, хочет дотронуться до Воланда так же, подарить такое же удовольствие, но слышит в своей голове сытый, вкрадчивый шепот: “У вас еще будет время, мой дорогой. сейчас я получил удовольствие от вашей крови и вашего желания, большего я пока у вас не возьму. Отдыхайте, вы это заслужили.” Мастер чувствует прохладный поцелуй на своих губах и просыпается в своей постели, накрытый пледом, с саднящими мышцами и с таким ясным рассудком, какого, пожалуй, у него не было уже давно. Он тянет к себе чистый лист бумаги и ручку еще до того, как понимает, о чем будет следующая глава его романа. Вернее, о ком — Дьявол приходит в множестве обличий, кажется, так говорят?