«у правды глаза велики»

Когда в квартире тотальная тишина — жди беды или, как минимум, бухого в стельку Горшка, который не рассчитывал траекторию падения на кровать и приземлился прямо на пол. Но это крошечный утопический минимум, который на фоне реального максимума кажется уже глупым. Ни стадионов ещё, ни толп фанатов, а Миха уже исполняет план «Сдохнуть до 40-ка» в полном объеме; и не от дури, так от потери крови во время очередной «белочки», где ему чудятся черти, а кровь кажется вином. — Иисус хуев. Андрей тяжело опирается на дверной косяк головой, наблюдая, как Миха прижимает ладонью правой руки кисть левой, но это помогает мало — сквозь пальцы сочится кровь, а лицо бледнее мела. — Как долго это будет продолжаться? — гнев льётся через край, когда Князев наступает ботинком на кусок рваного стекла из-под бутылки пива. Чинно подняв его, он кладёт «оружие» на подоконник и тянется за аптечкой, которую эксплуатируют последнее время слишком часто. — Я, блять, у тебя спрашиваю! Гаврила! Будто проснувшись, Миша тупо смотрит в голубые глаза Андрея и не может ничего сказать — только моргает часто-часто, как в каком-то припадке, пытаясь сильнее прижать ладонь к порезам. Князь с усилием разжимает холодные пальцы, сразу заливая кровавую картину известного художника переписью, но, помимо нечленораздельноно мычания, никакого сопротивления не последовало; даже несмотря на не самые лучшие ощущения, когда Князев стер остатки перекиси и крови, вокруг ран проходя зелёнкой. В движениях Андрея пугающая чёткость, а в глазах привычное беспокойство с желанием когда-нибудь прекратить эти мучения что для Михи, что для самого Князя, которые едва вкусили взрослой жизни и независимости. — Идиот. Конченый, — ругательства больше звучат «для галочки», чем всерьез, потому что сколько бы это не продолжалось — Андрей всегда готов, как добрая Фея крёстная с аптечкой наперевес, обрабатывать порезы и приводить в чувства после химозного герыча. — Кто ещё? — Миха подаёт голос, грубый и тихий, будто проснулся из многолетней спячки, но тут же замолкает и прижимает к себе уже перебинтованную руку, как раненое животное. — Тварь последняя — вот кто. Подняв, сделанного как из тряпок, Миху, Андрей переодевает его в чистую одежду и кладёт на кровать и укрывает одеялом, чтобы тот очухался хотя бы до завтрашней репетиции. Осталось только в лобик поцеловать и сказку прочитать, какой дядя Андрюша мудак, продолжает потакать дурной голове из-за тяжести взаимных чувств. Только вот осталось хоть что-то в этой дырявой, как и локте, башке, помимо желания самоуничтожать себя? Это обязательно нужно выяснить, но только в трезвой памяти. А пока Князь сидит над своей тетрадкой на кухне в компании госпожи Сигаретки и господина Карандаша, которой то и дело ломается, будто специально не хочет работать в компании с грустным от мыслей творцом. Решив, что сегодня и правда не самый удачный день для рисования, Андрей идёт к окну, наслаждаясь ночным двором с опустевшими улицами и небом без единой звезды. В голове также пусто. Раньше было проще. Вдвоём они были вечным двигателем идей и вдохновения для движения вперёд, а сейчас один развалина с дрянью в венах, а другой пытается, как Титан, эту развалину удержать хотя бы на двух ногах. Шорох сзади напугал. Тяжёлые шаги в темноте тянутся к кухне, чтобы отыскать воды, не замечая ничего вокруг себя, даже уставшего Андрея, который молчит до тех пор, пока Горшок не опустошает за один присест литровую кружку воды. — Может, извенения хоть будут? Миха продолжает молчать, только громко и тяжело дышит, будто вспоминает, как это правильно делается. В глаза смотреть страшно, подобно броситься в клетку к тигру, который тебя определенно загрызет. — Я устал от этого, если тебе интересно! — голос ломается и Андрею не нравится это двоякое сравнение, особенно, когда взор невольно скользит по рукам Горшка и останавливается на свежих синяках. Сегодня два. — И чё мне, в окно выпрыгнуть от этого? — запала хватает только на секундную вспышку, после чего кружка наполняется опять до краев водой и Миха тушит самого себя, а в голове ощущение, будто его удалили виском об угол. — Признать, в конце концов, что это всё уже пиздец полный, — Андрей садится на табуретку рядом, с желанием и в самом деле выбросить Горшка через окно, чтобы он летел и думал, но думать, правда, у него после потери крови и героина не выйдет никак. — Что-то делать с этим, а не ширяться как в последний раз. Мне тяжело смотреть, как любимый человек губит себя! — «Я», «мне»… А мыслишки-то отсюда, — Миха стучит по своему виску, в котором до сих пор чудятся раздробленные кости, — послушать не хочешь, ё-моё? — Допустим, что хочу. Зрительный контакт устанавливается невыносимо тяжело, но необходимо, чтобы снова уловить настроение собеседника, как раньше, когда всё казалось таким неважным и мыльным, как пузырь, который они неосознанно лопнули, слыша плачь своих внутренних детей. Да вот только детство кончилось, как и взаимопонимание, ускользающее последний год в ускоренном темпе. Конфетно-букетный период рухнул, а вместе с тем и внутренний мир Андрея, который, вопреки всему, отрицал всегда очевидное, но оно всё равно догнало его ножом в голову. — Слушай тогда, Княже… Бессвязно и, кажется, всё ещё пьяно Горшок говорил о многом: о своих страхах не оправдать надежд — своих и группы, о семье и невозможности говорить об их отношениях открыто, будто они узники собственных чувств и никогда не смогут выбраться из темницы, чтобы вдохнуть полной грудью. Оттуда вытекают и порезы, и желание ширнуться — забыть реальность на время проще, чем научиться жить в ней. Так скомкано и запутано прошёл самый тяжёлый монолог из всех, излагаемый Михой. Кухню заполнил табачный дым — Андрею невозможно думать без никотина, — а ночь за окном показалась светлее, чем полчаса назад, осветляя мешки под глазами человека, которого Князь хотел бы снова назвать «любимым», но больше не мог. Рациональное мышление заставляло «не мочь», чтобы не прогнуться и не сломаться под давлением поршня из шприца с герычем. — Я не хочу тебя мучить, понимаешь, да? — морозная рука коснулась невесомо скулы, опустилась к серёжке, будто Горшок запоминал, как ощущается горячее тело под худыми руками, как реагирует на прикосновения, как краснеет от смущения. — Люблю я тебя, знаешь, но иногда отпускать нужно. — Нужно, — груз на плечах стал только невыносимее, а кадык наносил резаные раны по горлу. — Я ж всё равно всегда рядом буду. — Знаю. Глаза нещадно саднит от внезапно поступивших слёз и хочется отвести взгляд, но Горшок не даёт — обеими руками держит за щёки и целует в лоб, как покойника, пытаясь утешить, но соленая вода все равно течёт по подбородку…

***

Андрей отводит взгляд в сторону и хочет лечь с Мишей рядом, в один гроб, чтобы достать его и там, извиниться, что был не всегда рядом, что не смог, не успел и не сберёг то, что так долго носил под сердцем высеченной раной. А слезы текут, как тогда, вот только в лоб целовать теперь нужно самого Горшка, который впервые выглядит таким умиротворённым. Больше ему не больно и душа не скребёт внутри бешеным зверем. Вот только Князеву от этого легче не становится, особенно когда рядом также тяжело рыдает Ольга, припадая к гробу мужа в скорби и бесконечном отчаянии. Князев бы припал рядом, скребя ногтями шёлковую оббивку, чтобы хоть под тремя метрами у Михи было там напоминание — Андрей всегда рядом.