Под сенью серебра

      Сапог с чавкающим, хлюпающим звуком погружается в лужицу грязи.       — Да что ж ты будешь делать! — Выдыхаю шумно и немного раздражённо, воздевая голову к небу, выкрашенному в один цвет — уныло серый, грозящий скорыми дождями и холодными, пробирающими до костей ветрами.       И если дожди ещё приходились мне по духу, то последнее не вызывало ничего, кроме саднящего горла. И желания закутаться посильнее, натянув подбитый мехом капюшон.       На самом деле, мне ещё повезло, что вляпался я в грязь, а не куда похуже.       Например, в выпотрошенные кишки.       Подавив на корню вспыхнувшее искрой раздражение, я продолжаю путь дальше по улице. По тому, что осталось от улицы.       Отовсюду, скалясь раскрытыми пастями, зыркают обезображенные, облизанные языками пламени, а от того и почерневшие, развалины.       Некогда ремесленные кварталы, отличающиеся друг от друга всем, вплоть до цвета камня, коим вымощен был тротуар, теперь безлико одинаковые, рухнувшие и прибравшие с собой жизни.       Раньше здесь плыли диковинные ароматы и пахло свежеиспеченным хлебом, теперь тянет потухшими пожарами и железом.       А ещё потом, разложившейся плотью, кровью, слезами, паршивым табаком — сейчас он в цене — и отчаянием. Последним так здесь и вовсе тащило из любого угла.       Я уверен, будь у местных возможность убраться, они бы так и сделали, но уходить было некуда, Шаранта последний оплот. Дрейфующий осколок старого царства. Только вот ведь в чём дело: этому осколку, каким бы острым и постылым он не был, ему не под силу вспороть глотку молодому льву, ведущему свой завоевательный поход. Но к своей чести и молча ждать своей участи горожане не собирались, в их глазах легко можно разглядеть клокочущую жажду поквитаться с недругом и сразиться, если не за знамёна, которые всё равно растопчут, то за самих себя.       Молча подыхать никто не собирался. Первые два натиска успешно отразили и противника откинули, выцарапывая небольшую передышку.       За это заплатили высокую цену: Реми убили, он командовал отрядом за крепостной стеной, его взяли в кольцо и вспороли грудь острием копий.       Я помню, что они кричали из-под своих львиных шлемов, скалясь и хищно улыбаясь; они обещали проделать это с каждым, если мы не сдадимся на чужую милость.       Тогда я не сдержал нервной улыбки: каждый, я уверен, каждый здесь, предпочёл бы, чтобы его приняла в свои объятия холодная осенняя земля, нежели пришлось бы преклонять колени перед их стягами.       У местных хватало причин для ненависти, а ещё больше для мести.       Сворачивая за угол того, что раньше было домом, а теперь больше напоминало могильный камень, с сиротливо торчащим флюгером из-под обломков, я ныряю под чудом — не иначе — уцелевшую арку.       Шаранта не мой родной город, он не был и родным местом для Реми, большинство здесь — беженцы, стекающиеся со всех концов того, что раньше значилось царством, а теперь зовётся империей.       Но всё это, порядком затянувшееся сражение, страшно изматывало, и если раньше в воздухе вместе с капелью, витала ещё какая-никакая надежда, что можно ситуацию, если не переломить, то хотя бы подправить, то теперь, как я и говорил, всё тонуло в отчаянии.       Царство давно пало, царь — умерщвлён, столица, величавый Элорн, давно уже взят и распят, а вся наша крысиная возня на задворках напоминает предсмертную агонию.       Все тут понимают, что никакого третьего раза не будет. Старые боги не настолько милостивы, чтобы защитить их.       Кроме того, мрачно думаю я, переступая разлитую зловонную лужу, старые боги проклятые трусы, они предпочитают отсиживаться в холодном свете древних светил, отступив перед лучезарной мощью бога-самозванца.       Начинает моросить, холодная промозглая изморось. Капли оседают на дорожном плаще, а я с превеликим удовольствием надвигаю на лицо капюшон так, словно он мог уберечь меня от грядущих забот.       Реми мёртв, Эмери в плену, а я по уши в дерьме.       Хорош расклад, ничего не скажешь.       Сворачивая в очередной проулок, который находился в той части города, где разрушений было ощутимо меньше — по крайней мере здесь ютились не в уцелевших подвалах, я направляюсь к штабу, где меня дожидался вояка Арто — местный воевода. Крепко сложенный мужчина средних лет, с коротко подстриженными волосами, кривым шрамом, что расчерчивает лицо на две неравные части, приплюснутыми ушами и крутым нравом.       Такого встретишь поздней ночью на улице, как пить дать, примешь за разбойника с большака.       С тяжёлым удручающим вздохом я толкаю обитую железом деревянную дверь, просачиваясь внутрь.       * * *       Подпирая голову рукой, я всматривался в раскинутую на столе старую карту. Кое-где она уже была изрядно потёрта, а названия написаны были на старом наречии — языке первых завоевателей, откуда царев род берёт начало.       Положение наше премерзкое, дела наши и того хуже, а мы здесь придумываем как сдохнуть получше, чтобы прихватить с собой ублюдков побольше.       С той оговоркой, что помирать я здесь не собирался.       — Разведчики говорят, — хриплый голос Арто вспарывает треском повисшую тишину, — с востока идут рыцари Ордена рассветной зари.       Худощавый и долговязый парень, сидящий по левую руку от меня, прошипел нечто среднее между проклятием и крепкой портовой руганью.       Железные рыцари, значит? Я хорошо понимаю, почему мы продержались столько времени. По обе стороны крепостной стены были солдаты, были жрецы, но на этом всё. Ещё были беглецы-отступники, маги, которые не согласились на предложенные им условия и оказались отрезанные от своего источника: мне наставник всегда говорил, что только распоследний идиот будет рассчитывать и подчинять свою жизнь столь ненадёжной вещи, как эта.       Облачённые в атлас, горделивые, глядящие на мир через призму своего учения, напыщенные идиоты — столько возможностей, а они выбрали тот, что поставил их в абсолютную зависимость.       Впрочем, думаю я, они слишком чистоплюи для того, чтобы обратить внимание на другие способы.       И где они теперь? Сгорают от магического голода, побираясь и лихорадочно ища возможность.       От них толку, что от козла молока.       Нет, они идут не за магами.       Поборники своего обожаемого светозарного божка следуют дорогой, что ведёт их в оплот, где по их же заверениям царствует ересь.       Где под куполообразном сводом, молятся Авнас, где жгут благовония и зажигают очаги. Только богиня давно покинула стены Пепельного храма, под сводами гуляет ветер и эхо отражается от расписных витражей. Молитвы звучат и разбиваются, осыпаясь пылью.       Выдыхая, я потираю переносицу. Это уже больше похоже на правду.       Мысли лениво перетекают одна в другую, пока я вслушиваюсь в завязывающийся за столом разговор.       Они спорят, они почти всегда спорят.       Отступившие силы врага если не вселили уверенность, то позволили несколько расслабиться, и это считывалось в позах и словах присутствующих: вольных и громких.       — Всё равно сдохнем, это вопрос времени, — тянет Варден, почёсывая густую бороду пятернёй, параллельно откидываясь на спинку деревянного стула, жалобно скрипнувшего под весом мужика. Варден отличный воин, командовал отрядом на обракском направлении. Оборонял крепость Сиесартис. А уходя, оставил захватчикам неприятный сюрприз, наверняка, последствия те до сих пор расхлёбывают.       — Сдохнуть — дело простецкое, а ты попробуй ещё что-то успеть сделать, — подмечает другой: пегие волосы стянуты на затылке в тугой узел, тонкие губы поджаты, здесь его называют Ворон-лазутчик, мастер диверсии.       — Хотелось бы, конечно, обойтись без необходимости помирать, — невесело хмыкнул Галат. Немногим старше моего, они неплохо поладили с Реми, командует городским ополчением.       — Может статься, — говорящий привлекает к себе внимание тихим шелестящим голосом, — может статься так, что идут сюда железные рыцари, потому что кое-кому пытки развязали язык. — Я мог бы поспорить, что имей такую возможность, хозяин этих слов, прожёг бы дыру во мне. Но за неимением такой щедрости, продолжал сверлить меня взглядом своих тёмных, безучастных глаз.       Я почти уверен и в другом: он озвучил то, что в той или иной форме тенью и призраком грядущей беды скользнуло в мыслях всех присутствующих. Но у кого хватило мозгов придержать это при себе.       Поведя плечами, я отвечаю сразу:       — Здесь и без нас хватает причин, чтобы паладины рассветной зари заинтересовались этим местечком. Кроме того, — теперь уже мой голос плывёт в воздухе, донося мысль, — авангард Льва для того и нужен, чтобы решать задачи подобно этой. Ни для кого не станет сюрпризом, что ересь, колдовство, мятежники-заклинатели, или, чего доброго, чернокнижники, — я допускаю кривоватую улыбку, скупую и злую, — в политическом контексте для их императора только повод, чтобы взять своё.       Бегущие или отступающие, одна суть, унесли с собой достаточно, чтобы местные хранилища были забиты под завязку. Ещё раньше это место было заманчивым трофеем: восхитительные леса, выход к морю… Мне продолжать? — Я даже не пытаюсь скрыть насмешку звучащую в голосе и адресованную купцу из торговой гильдии. Как его там? Ференц, кажется? — Может, пытки и развязали язык Эмери, — об этом мне думать не хотелось, — но я скажу так: он давно уже всё решил, по правде говоря, хватило бы того, что здесь расположен Пепельных храм, а вы вели торги с Запредельными землями, а наше присутствие — только крупицы на чаше тех весов. И впредь, по крайней мере, постарайтесь прежде думать, а уже следом открывать рот в сторону меня или моих людей, особенно моих людей.       — Это угроза? — Я вижу зарождающийся гнев, сведённые к переносице брови и посеревшее лицо.       — Ну разумеется нет, — я скрещиваю руки на груди и теперь уже сам цепляюсь взглядом за купца, — я прямым текстом говорю, что позвонок вам вырву и брюхо выпотрошу и, клянусь, сделаю это собственными руками.       Наверняка, мужичок бы взорвался гневной тирадой и потребовал бы что-то эдакое. Впрочем, о чём узнать не представилось возможным по причине прозаичной: Арто велел прекратить препираться и заткнуться.       Среди собравшихся не было единого мнения, каждый стоял на своём, даже на общую беду каждый глядел под своим углом. Людям привыкшим работать по одиночке сейчас приходилось в сжатые сроки учиться работать в команде и доверять. С последним так вообще беда была. Худо-бедно прислушивались к воеводе Арто, но только по тому, что он заправлял Шарантой и прослыл славным воином. У него была репутация, честь и солдаты в подчинение. Он зарекомендовал себя и был на хорошем счету у почившего царька.       Его, наконец, уважали, а это чего-то ещё да стоило.       Остаток планирования прошёл в сдержанных, приглушённых тонах. Арто был краток и лаконичен. Собравшиеся молчаливы и хмуры. Обозначив позиции и объяснив стратегию, он заговорил о другом:       — Царь мёртв, его дети казнены и тела их вывешены предупреждением. Элорн пал, наши знамёна скинуты и разодраны: ветрами и мечами, теперь там реет чужой стяг. Шаранта всегда была жемчужиной в царской короне: своевольная и любимая. Ни для кого не секрет, чем она прославилась. — за столом пополз смешок. Конечно, все знали и по ту сторону моря тоже: славным вином, шлюхами, тончайшими тканями, торговлей, наёмными убийцами и шпионами. Шаранта сверкала огнями и ласкала прибрежными ветрами. — Это были хорошие годы, даже славные. Но они подошли к концу. Я не прошу вас складывать головы за чужой вам город, за людей живущих здесь, — он скупо улыбается и его лицо принимает подобие маски, — я прошу вас сразиться за то, что вам дорого, что не отнять всполохом их меча или пытками, что не под силу изменить смерти. Отыщите это, и бейтесь. Бейтесь, как никогда прежде не бились. * * *       И без того паршивое настроение испортилось окончательно. Погода, к слову, тоже: небо затянуло тёмной пеленой, дождь набирал силу; его капли стучали по черепицам крыш, лужам, бились в уцелевшие окна.       Сколько не смотрел, я так и не разглядел в смерти ничего того, о чём всё толковали вояки вроде Арто или Вардена. Смерть — другая. Уродливая, обезображивающая, внезапная, нечестная, лихая, да какая угодно, но точно не та, какой её рисуют здесь. Нет ничего геройского, чтобы пойти и сдохнуть по уши в грязи и собственном дерьме.       Это всё равно что одолжение врагу сделать, куда сложнее выжить. Выжить и отомстить.       С мертвецов спроса нет, мертвецам плевать.       Взять Реми, он умер с копьями в груди и, я уверен, лёгким удивлением в глазах, словно сам до конца не мог понять, как такое недоразумение, как собственная смерть, могла с ним приключиться.       Мысли снова возвращаются к Эмери. Белокурые волосы ореолом вокруг головы, внимательный, умиротворяюще-спокойный взгляд васильковых глаз, маленький, едва заметный шрамик над верхней губой: Эмери говорил, что не слишком-то удачно в детстве свалился с яблони.       Призраки слов треклятого ублюдка-торгаша преследуют меня и на промозглой улице, любезно подкидывая уставшему сознанию мерзкие картины обезображенного Эмери, в теле которого жизнь едва теплится.       Конечно, они его пытали, вопрос в том, как изощрённо и как долго он сумел продержаться.       Я пытаюсь отвлечься, заставляю себя всматриваться в сереющие, заливаемые моросящим дождём улицы. Рыскаю взглядом по снующим людям, пытающимся укрыться в подвалах — так безопаснее, — но в подвалах обстановка ничуть не лучше.       Я там бывал, вместе с Реми, внутри прескверно: удушающая влажность соседствует с удручающим кашлем — спутницей простуды у детей, вынужденных там коротать время и разменивать детство.       Разглядывая всё вокруг, в бестолковой попытке отвлечься, я вижу череду ошибок, недальновидных решений и промахов, приведших к тому, что Шаранту взяли в тиски. Блеск угас, а её саму распинают как заправскую шлюху.       Поскорее бы расправиться с задачкой, поскорее бы убраться отсюда.       Ориентироваться в городе сложно хотя бы потому, что теперь, большинство кварталов, прежде пышных улиц, выглядят безлико-одинаково.       Грудой руин.       У пришедших сюда солдат есть возможность ударить с воздуха. У них боевые грифоны и крылатые всадники. У них вездесущая тень императора за спинами и реющие знамёна с львиным оскалом.       У Шаранты дела обстоят хуже: она-то и при почившем царьке была больше вольной, связанной договорами, союзами и торговлей со столицей, лояльной, но обособленной. У Шаранты не было постоянной армии, но было достаточно монет, чтобы нанять охочих до наживы вояк. Но беда Шаранты была в том, что старые деньги в новом мире ни хера не стоили.       Когда прочие города таяли и горели, опускали колени и приносили новые клятвы, люди оттуда — в основном сохранившие верность прежнему господину, а ещё те, кто понимал, что при новом хозяине они заплатят чем-то покрепче, чем просто золотом и пожитками, — текли караванами в Шаранту, а когда стало ясно, что взор Льва устремился сюда, те быстро смекнули, что нужно убираться и отсюда, пока целёхоньки, пока не сгинули в заплесневелых темницах.       Так у города из защитников: старый вояка-воевода, верный ему — ему, а не царю — батальон, главы гильдий, и те, кто был повязан старыми договорами.       Мой наставник из последних. Одна из гильдий оказала ему хорошую услугу в своё время, а теперь пришло время вернуть должок. Так я и оказался на этом дрейфующем осколке царства, в компании покойного Реми и пленённого Эмери. То, что должно было быть простецким заданием, обернулось занозой в жопе.       И всё это с одной оговоркой, одной сраной оговоркой: плевать мой наставник хотел на договоры, наше присутствие здесь — фикция. Одолжение. Ему нужны артефакты, которые вытащили из осаждённой столицы. Ему нужны книги Верховных магов. И ещё парочку вещиц в довесок. Наставник не изменяет себе, точно падальщик, не гнушается поживиться разлагающейся плотью.       Наверняка бы, нынешний Верховный сгорел бы в собственном пламени, узнай, что его рукописи, несомненно, бережно собираемые, достанутся кому-то вроде нас.       Эти мысли самую малость ободряют: Реми давненько хотелось утереть их носы и вытравить это снисходительное высокомерие с лиц.       Они нас ненавидели и это было взаимно.       Но Реми здесь больше нет. Как и Эмери. Есть тягучее ожидание, бесконечные карты и обсуждения, а ещё споры, которым конца края не видать. Есть промозглые подвалы и такая же погода.       Обломки продолжали зло скалиться на ветру, встречая меня разинутой пастью рухнувшей арки.       Я исходил здесь за всё время всё вдоль и поперёк, это не приносило облегчения. Ничего не приносило. Я, признаться, ждал следующего дня с осторожной надеждой — вдруг свезёт, и под крепостными стенами встанут вражеские отряды, а лучи восходящего солнца — обязательно холодного и далёкого, оно здесь такое, — будут мазать по серебру доспехов пришедших паладинов. Я малодушно желал, чтобы псы императора как можно скорее снова заполонили скупую полосу от города-крепости до лесного массива своими львиными знамёнами.       Этого бы означало, что больше не придётся ждать. Всё быстро закончится, я в этом не сомневался.       Ни единой секунды.       Должно было закончиться быстро, а теперь я в этой дыре один. И если я не тревожился за Реми, вернее, его тело: мёртвому плевать, так говорит наставник. Я соглашался. То с Эмери всё было сложно. Я хотя бы должен убедиться…       Потянуло картофельной похлёбкой. Этот запах сидел уже в печёнке. Нехитрое дешёвое блюдо, разбавленное парой тройкой луковиц и в хорошие дни щепотью зелени.       В этой части города готовили прямо на улице, разливали порционно, поэтому к добротному котлу уже подтягивались люди.       Я оставляю за спиной и людей, и бурлящий котёл, и въевшийся запах картошки, от которого живот сводит голодной судорогой. Оставил бы и этот сучий город, но слишком велика роскошь. * * * Двумя днями позже.       Солнце этим утром было обманчиво тёплым, словно в насмешку, предвидя скорые смерти и дразня напоследок. Или одаривая последней лаской. Это уж как поглядеть.       Я стоял на крепостной стене, вглядываясь в спрятанные за шлемами лица стоящих внизу. И выискивал их. Позади нас поднимался дым из Пепельного храма, там жгли костры и молились.       Когда они появились, их сложно было не заметить: серебро и багрянец рассветного солнца, перед ними расходились в стороны, пропуская. Не больше шестнадцати, столько я насчитал прежде, чем взгляд упал на сгорбленную, плетущуюся позади фигуру — если приглядеться, можно различить, как его за цепь тащит один из солдат.       Фигуру эту вывели вперёд, грубо дёрнув.       — Эта свинья, — заговорил тот, в чьих руках был этот уродский, импровизированный поводок. Тот не был паладином, но говорил при их попустительстве — была столь любезна, что рассказала всё, что от неё требовалось.       Я чувствовал кожей напряжение тех, с кем стоял бок о бок.       — С нашей стороны было бы страшным упущением не предложить следующее, — продолжил он же, дёрнув ещё раз за цепь, да так сильно, что едва стоящий на ногах, завалился прям там на колени. Я неосознанно сжал ладони в кулаки, настолько крепко, что почувствовал это только тогда, когда ногти впились в ладони. — Среди вас есть нечестивый, но нет вашей мёртвой богини.       Я слышал, как разнеслись шепотки, больше — злые.       — Я пришёл к вам с миром, — солдат, по всей видимости командир, снимает шлем. У него белобрысые волосы, крепкая челюсть, — ваш Пепельный храм и чернокнижник должны быть переданы немедля рыцарям рассветной зари. Кроме того: украденные ценности должны быть возвращены казне.       Звуки вокруг сливались в сплошной беспокойный шум: окрики, кислые смешки, язвительные словечки. Всё это было одним, окутывающим меня коконом, но проходящим мимо ушей.       Сглатываю, в горле царапает. Я узнал его. Узнал стоящего на коленях в осенней грязи. С волосами червонными от пыли и крови. Выцепил в том месиве, что прежде было лицом, знакомые черты.       Я узнал Эмери.       Но в реальность возвращает меня не это. Из омута, в котором я барахтался, из мира суженного до одного единственного лица, меня вытягивает Галат. Со всей юношеской непосредственностью загораживает, словно это хоть как-то могло защитить.       Огрызается:       — Он наш. А своих мы не отдаём. Ни богов, ни людей. — Ему согласно вторят. А я ловлю взгляд одного из железных рыцарей на себе: русые волосы собранные в низкий хвост, сосредоточенное лицо, расправленные плечи, металл лат. Я гляжу на него и вижу на лице то, что он, несомненно, видит и на моём: никакого компромисса.       Мне нужно одно: отмашка! И я заставлю их заплатить стократно.       Солдат внизу сплёвывает на землю, вплетает пальцы в грязные волосы Эмери, морщится, да ещё так брезгливо, точно в дерьме вымазался. Задирает голову пленника достаточно, чтобы обнажить шею.       Я знаю, что будет дальше. Видел сотни раз. Но сейчас внутри всё сжимается.       Кровь из распоротой глотки пачкает руки ублюдка, тот ногой отшвыривает от себя тело, оно кулем падает на землю, растекается бесформенной кучей.       Что-то шипит тому, с русыми волосами и смертельным спокойствием на лице. Получает кивок в ответ.       Я перехватываю взгляд Арто и его команду — пора, наконец-то!       Воздух вокруг меня дрожит, идёт рябью. Я чувствую, как губы растягиваются в предвкушающей улыбке: они заплатят. Каждый из них.       Пространство плавится. Тучи сгущаются, совсем как перед грозой: небо над головами солдат скопившихся внизу затягивает плотно и грозно. Разрез в пространстве обрушивается огненным ливнем на головы сукиных детей.       Широкий жест рукой — очерчиваю границы заклинания. Балансирую на самом краю крепостной стены в зарождающейся пляске, сулящей гибель.       В нос бьёт запах горелой плоти: тошнотворный. Я слышу их крики и думаю о том, как кричал Эмери.       Хмурюсь, когда сжимаю пальцы в кулак, снова обрушиваю объятые огнём камни; из разверзающего, потемневшего неба они падают всполохами зарниц.       Или мелькнувшими светлячками.       Вырвавшийся куполом внизу свет слепит, приходится резко зажмуриться — и не мне одному прикрывать глаза рукой.       Когда пепел, взметнувшиеся клочки земли, а вместе с ними и крики — оседают и стихают, я вижу последние отблески затухающего паладинского щита, залившего землю на подступах к стене золотистым свечением.       «Всех защитить всё равно не сможет» — так я говорю себе видя, как этот рыцарь, что глядел на меня — видать, понял, сразу понял, кто здесь «нечистый».       О том, что их ещё по меньшей мере человек пятнадцать, я предпочёл не думать.       Мне не нужны те пятнадцать, только этот, их командир.       Я краем глаза видел, как копошились люди вокруг, как к краю подкатывали бочки с горючим. Свистели стрелы и пела тетива. Команды — хлёсткие приказы, летят метко.       — Держитесь от меня подальше, — я бросаю это вскользь, как предупреждение для тех, с кем по эту сторону баррикад. Мои заклинания не делают различий. Они одинаково опасны, послушны моей воли, а я не намерен различать их. Я выжгу это место. А обезображенные тела императорских ублюдков будут мрачным напоминаем всем, кто решит сюда явиться.       Их плоть будет пузыриться и слезать лоскутами, ужасные волдыри покроют тела прежде, чем из глотки вырвется предсмертный крик.       «Хранилище»       Простая в своей форме мысль опаляет сознание напоминанием, зачем мы сюда пришли.       Я, кажется оступаюсь, когда с ладоней срывается мерцающий зелёным сгусток энергии. Он вспарывает чужую кожу ничуть не хуже острия клинка. А, может, и лучше.       «Я должен идти» — мысль словно чужая, всё равно что выброшенная на берег рыбина. Решаю про себя, что успею. Успею уйти. Не спущу им с рук, что они сделали с Реми, а затем и Эмери.       Я делаю ещё один шаг назад, под подошвой сапог скрипит каменная крошка.       Слышу окрики Галата, бойкие команды Вардена. И среди хаоса битвы, среди вспыхивающих золотистым маревом внизу благословений, среди стоящего в воздухе металлического запаха, коим, кажется, уже пропиталось всё в округе: и земля, и кожа, я различаю его взгляд на себе. И отвечаю тем же. Разве что не скалюсь.       — Давай, доберись до меня. Я погляжу, как ты это сделаешь. — Я прекрасно знаю, что он меня не слышит, просто не может услышать с такого расстояния и за гремящем шумом напополам с болезненными стонами раненных и умирающих.       Очень скоро здесь будут пировать птицы, уж они-то вволю нажрутся.       — А вот у меня этот фокус пройдёт. — Бормочу уже себе под самый нос.       Я слышу благоговейный выдох со стороны, когда от меня отделяется мой двойник, с той разницей, что соткан тот был из сизых, отливающих фиолетовым, сумерек, плывущих густым призрачным туманом, из звёздной пыли — холодной, неверной и зыбкой. Осыпающейся переливом жемчуга.       Мерцающий всполохами.       Я хочу опередить его — их всех; знаю, что они могут поднимать мертвецов, если душа тех, ещё не отлетела. Или не истлела. Если есть, что поднимать. Они возвращают жизнь и даруют благословение-покровительство своего божка, сотканного сплошь из света, такого же нестерпимо яркого, как их рукотворные заклинания.       Лерайе другая — дикая, танцующая на костях, спящая на мхах, пропускающая через смуглые пальцы крупицы золотого песка. Купол дома её — чернильное южное небо. Усыпанное мириадами звёзд, выписанное созвездиями.       Она лихо смеётся и горе тому, кто смех её услышит. Она забирает дыхание у павших и сеет ветра. Те атласными лентами, верными псами, лижут ей руки и до костей раздевают врагов.       Говорят, раны, что нанесли её стрелы, не заживают, и исцелить их в её власти, и только в её. Я знаю, что эти, копошащиеся внизу псы, императорский авангард, могут кое-что.       И я хочу это пресечь. Смерть Реми, казнь Эмери, ни что из этого не должно быть напрасным. Пусть глядят, как их треклятый обожаемый свет исцелит то, что было раньше — бездну, её силу.       Ну разумеется, я не питаю иллюзий, это её стрелы неподвластны ворожбе, у меня же — только её покровительство и парочку козырей, которым меня обучили. Но этого хватит, чтобы усложнить жизнь пришедшим сюда за бездушным камнем города-крепости.       И моей жизнью.       Тень подплывает к краю стены — ей без надобности касаться крепкого пола, она не знает боли, не знает усталости, подвластная воли, делает шаг за край.       Вспышкой молнии метнулась от одного солдата, закованного в латы — но что железо для физического воплощения бездны? — к другому, подныривая в брешь между доспехами.       Смута и паника, вот что я вижу, их оружие хороши для врагов, у которых есть плоть. У моей тени этого нет, есть только моя жажда отмщения и цель в лице имперских солдат.       Я вижу, как они отмахиваются крепкими топорами, булавами, мечами, но всё это — пустое, бесполезное. Я это вижу, а чувствую страшную усталость, сковывающую моё тело. И подкрадывающаяся на мягких лапках слабость даёт о себе знать первыми призраками. Чувствую, как из носа струйка крови бежит, губу огибает, касается теплом подбородка.       Тень бушует, рвёт и мечет, воскрешая худшие кошмары, вспарывая глотки, пожирая лица. По земле летят крики, стоны и проклятия.       Обеспокоенное лицо Галата мельтешит перед самым носом, он что-то говорит, я вижу, как двигаются его губы, но разобрать не могу — голову прошивает болью.       Он молча подставляет плечо, на него я и опираюсь. Кажется, благодарю.       Мои силы тают параллельно тому, как всё больше лютует тень, осыпаясь снопом фиолетовых искр.       Я ликую про себя и слышу ободряющие окрики со стороны, когда тень обволакивает смертоносной волной одного из железных рыцарей, сминая крепкий, добротный доспех так, словно тот был взмокшей бумагой.       Крики затихают быстро, ошмётки падают к ногам его сослуживцев, орошают землю брызнувшей кровью.       — Позволишь? — Вопрошаю, отводя взгляд с бойни на Галата, глядя прямо в его лицо, в раскосые глаза. Тот быстро понимает о чём речь: я знаю, что Реми обращался к нему с той же просьбой. Но я знаю кое-что ещё, вернее, понимаю, нахожу это в глубине: независимо от ответа, я бы взял, что требуется.       Но мне везёт: Галат быстро и с готовностью кивает.       Я накрываю его предплечье своими пальцами, сжимаю некрепко, но ощутимо и, почти сразу, чувствую, как перестаю себя чувствовать рухлядью, готовой вот-вот распасться по косточкам. Галат же, закономерно, выглядит паршиво: глаза запали, расцвели синяки, лицо осунулось. Это пройдёт, отдохнёт и всё вернётся на круги своя — если, конечно, доживёт до такой щедрой возможности.       Расправляя плечи, я другой рукой призываю портал — переливающийся, дрожащий зыбкой гладью овал, куда с готовностью захожу, чтобы тут же выйти за спиной ещё одного паладина.       Тень поплыла в противоположную сторону, намереваясь прикончить третьего.       Похоже, планы поменялись. Я прикончу столько, сколько смогу, и если выпадет такой шанс займусь их командиром. Пусть видит, как вымрут все они. Я беру на себя много, но он должен увидеть смерть каждого своего названного брата прежде, чем сдохнет сам, захлебнётся собственной кровью и криком.       В воздухе зажигаются и гаснут руны, начерченные моей рукой, одна за другой, вереницей песни грядущей смерти для ближнего ко мне паладина, осинённого благостью, вымазанного кровью своих врагов.       Моих союзников.       Пробиваться сквозь доспех — трата времени, я действую иначе, вспарываю не глотку, а сознание, впуская кошмары, разрывая башку изнутри охватившей болью.       Раненным медведем метнулся было в сторону, со страшным рыком хватаясь за голову.       На пальцах пляшет огонь, задорные язычки пламени мечутся из стороны в стороны, точно на ветру. К тому времени, когда огонь змейкой метнулся к бедолаге, корчащемуся в грязи, на осенней земле, он уже сам стащил с себя шлем, делая мне страшное одолжение — огонь сжирает без разбору: брови, ресницы, перекидывается на волосы. Трогает ворот стёганки.       Я сжигаю его ко всем херам.       Осталось двенадцать.       Одиннадцать.       Окружённый кольцом солдат союзников, рычащий загнанным в ловушку львом.       Отвлекшись, я едва успеваю нырнуть в сторону — с хлюпающим звуком булава цепляется за землю, где секундами ранее стоял я. Грязь плещет в стороны.       Быстрое движение рукой — тень касается его обещанием мучительной смерти.       — Это всё тебе, не подавись, дорогая! — Воронья королева будет довольна, мелькает мысль и гаснет, когда боком чувствую жжение. И как под щекой хлюпает грязь, пачкает одежду, волосы.       Промаргиваюсь. Зрение чутка плывёт, я вижу идущий ко мне силуэт. Получается привстать, уже неплохо — вроде ничего не сломал. Повезло, не иначе.       О собственном везение я думаю со скупой, ироничной усмешкой. Вымазанный грязью вперемешку с чужой кровью.       — А, это ты, всё-таки получилось, да? — Кривлю губы ещё одной усмешкой, адресованной ему одному.       Я ещё одним чудом умудрился сохранить контроль над тенью, концентрация не рассеялась, несмотря на то, что этот тип выбил почву из-под ног.       Ладно, хватит валяться на потеху. Встать получается не сразу, шатает. Больше всего хочется рухнуть обратно. А в довесок уткнуться лицом хоть в ту же грязь.       — А как же ваше хвалёное милосердие? Или это выборочно работает? — Фыркаю, придерживая бочину, морщусь.       — Для тебя у меня найдётся только отповедь. И смерть. — Роняет тот в шум битвы вокруг и моросящий дождь.       Я не сдерживаю смешок. Пусть себе оставит.       Воздух передо мной снова идёт рябью.       Пространственный разлом выплёвывает уродское существо: могучее и крепкое, пышущее жаром. Его кожа — всё равно что камень, но отливающая алым, вооружённый секирой, с капающей из клыкастой пасти слюной.       Под его поступью шипела испаряющаяся вода из лужиц, а сам шаг был твёрд и уверен. Он перебрасывает из когтистой лапы в другую секиру, скалится.       — Ни в чём себе не отказывай! — Издеваюсь, мельком оглядываясь вокруг: ситуация не в нашу пользу. Очевидно, не в нашу. Мне стоит усилий подавить удручающий вздох. Похоже, сукиному сыну свезло. Если ещё и я тут сдохну, то учитель, как пить дать, вернёт меня, отчитает, накажет и только потом прикончит обратно.       Перспектива малоприятная, а потому надо тащить свой зад за стену обратно.       Шаг назад, падаю в портал спиной, напоследок разглядев, как этот паладинишко взмахивает своим мечом, скрещивая своё оружие с орудием демона.       На стене обстановка катастрофическая.       Кажется, все тут понимают бедственное положение, иначе я не могу объяснить зажигательную смесь, которую они притащили.       На вопросительный взгляд мне отвечают кратко и лаконично:       — Они в любом случае не получат город.       Пожимаю плечами, меня это уже не касается.       Я с лёгким сердцем оставляю город их защитникам и с некоторой тяжестью и горечью — останки напарников мокрой земле.       Лучше так, говорю я тогда себе, лучше так, чем вообще не отомщены.       А до оставшихся рыцарей зари я доберусь позже. Настигну их бедствием. Приберу их жизни за жизни Реми и Эмери. Но сделаю это иначе, не в открытую. Так у меня и шансов-то почти нет, если глянуть правде в глаза.       Я говорю себе, что не отступаю, говорю, что у меня есть задача и мне следует её выполнить.       Вот что я себе говорю, но на паршивое состояние духа влияет это маловато. Гадкое такое послевкусие, гнилостное, мерзкое, разливающееся внутри нависшем поражением.       Я ухожу со стены спокойно — никто не задаёт вопросы, никто не останавливает, у них есть задачи посерьёзнее.       Хранилище артефактов встречает меня затхлым плесневелым воздухом, кучей небрежно составленных ящиков, стоящих друг на друге, примостившись к стене.       Шагаю почти бесшумно, про себя вздыхая о том, что сделать работу по-быстрому точно не получится: я знать не знаю, где оно здесь, придётся искать. Греет другое: может, мне повезёт достаточно, и я унесу с собой какую-нибудь непритязательную побрякушку.       Крышка от первого, добротно сколоченного деревянного ящика, летит на пол в эту же секунду, а я заглядываю внутрь. И к собственному огорчению, вижу только вазу, безусловно красивую, такую расписную, наверняка невесомую, убаюканную в сене, чтоб не повредилась, но абсолютно и бесповоротно для меня бесполезную.       Я аккуратно снимаю этот ящик и ставлю подальше, тут же заглядывая в следующий. И ещё один. И ещё. Дивясь тому, чего только они сюда не свезли.       Без особого энтузиазма, я скидываю ещё одну крышку, оставив подсчёт на десятом, кажется. Губы дёргает нервная улыбка, когда глазам предстаёт свиток.       Ну надо же! Я беру свиток аккуратно, словно тот был соткан из наваждения и иллюзии и от физического контакта мог рассыпаться. Но свиток у меня в руках и он по-прежнему ощутим — шероховатая бумага, немного пожелтевшая, перевязанная самым обычным кожаным шнурком. Убираю тот в сумку, а сам к следующему, ещё одному, что слился для меня, вместе с другими, в одно сплошное.       Ожидаемо мимо. Если, конечно, моего наставника не интересует золотишко.       Скользнув по тому безынтересным взглядом, я двигаюсь дальше, вглубь хранилища, попутно приметив для себя — и прибрав — простецкий кулон с рубином. Его я убираю во внутренний карман своих одежд.       Когда со всем этим было покончено и нужное перекочевало в сумку, я с новой силой ощутил опустившуюся на меня усталость.       Надо отсюда убираться.       Выуживая из-за пазухи небольшую тубу, откуда достаю свиток телепортации, любезно оказавшийся в моих руках стараниями наставника, провожу все необходимые манипуляции, пока воздух в сторонке не начинает мерцать призывно медью, закручиваясь в спираль.       Я делаю шаг, второй и, окинув напоследок хранилище беглым взглядом, бодро шагаю в портал.       И прохожу его насквозь, оказываясь всё в том же хранилище, а позади, на пол, оседает пыль.       — Вас не учили не совать свои носы в чужие дела? — Для верности сжимаю ремень сумки. Рыцари, что теперь стояли у единственного входа, служившего попутно и выходом, выглядели внушающе. И самодовольно. В равной степени.       — Эта ересь тебе не поможет. — Один из них кивает на тлеющий свиток телепортации. Теперь-то уж и правда бесполезный.       — Неужели? Надо же-е, — Тяну, немного склонив голову набок. Я не знаю, что меня заставляет ехидничать, наверное, схвативший за глотку страх. И постепенное осознание собственного бедственного положения.       Конечно, я могу попытать удачу — пока не попытали меня — и сотворить ещё один портал, как там, на стене. А там, оказавшись на улице, уж как-нибудь сориентируюсь. Пожалуй, это звучит как не самый худший план. В нынешней-то ситуации. Ещё разок с горестью взглянув на свиток, чьи чары были развеяны чужими руками, я делаю шаг назад под отчётливый приказ не дёргаться.       Пальцы знакомо покалывает, когда энергия струится сквозь и — помещение хранилища заливает слепящий яркий свет, почти что солнечный, отливающий губительным золотом и нестерпимо ярким рассветом. Я зажмуриваюсь, и наугад делаю шаг куда-то в сторону, когда чувствую, как меня совсем немилосердно хватают за грудки, чтобы тут же швырнуть на пол.       Воздух из груди выбивает удар о твёрдую поверхность пола.       Я даже не пытаюсь подняться — у меня нет ни одного проклятого шанса против них, а их здесь достаточно, чтобы от меня и горстки пепла не осталось.       Распластавшись, я вижу, как постепенно сходит на нет это свечение, а перед взглядом расплывчатым пятном материализуется крепкая фигура: от него разит потом, кровью и усталостью, но больше только желанием отмщения. И это последнее беспокоит меня больше всего.       Я чувствую его дыхание лицом — лук и мясо, хороший плотный обед:       — Я лично прослежу, свинья, чтобы ты заплатил за эту бойню. — Я чуть было не фыркнул: это я-то бойню устроил там? Но что-то в голосе этого человека звучало ярче любых слов и заставило меня проглотить собственные слова: это было обещание, и он собирался его сдержать.       — Дункан! — Сперва я слышу голос, затем, краем глаза, вижу его обладателя: всё те же русые волосы, доспех замаран, шлем он держит в руке. Разве что благоговейного сияния не хватает за спиной. Стоял бы — сплюнул, а так только отворачиваюсь и пытаюсь перевернуться, чтобы приподняться. Но этот тип, Дункан, прежде чем отойти, легко поднимает меня за шиворот. Тянет, а я скалюсь, выплёвывая язвительное:       — Какая честь, личный эскорт! — Я клянусь, инстинкт самосохранения покинул меня вместе с призрачными шансами убраться отсюда посредством портала.       Меня бьют куда-то в живот, отчего я не складываюсь пополам только потому, что меня продолжат столь любезно придерживать.       — Тебе конец, — доверительным, обжигающим шёпотом сообщают мне на ухо.       — Не сомневаюсь, — выдыхаю, без тени юмора.       Дункан тащит меня к этому их главному, ведущему разговор со своим, когда мы приближаемся, я могу слышать, что тот отдаёт какие-то команды.       Отстранённо я понимаю, что раз они тут — защита пала, а вместе с той и врата.       Осада окончена. Время считать трупы и кормить вороньё.       — Увести, я лично займусь им. — Властный тон, быстрый взгляд. Меня волочат дальше, когда командир окликает: — И, Дункан, — я вижу, как тот глядит на Дункана, с недвусмысленным предупреждением, — мне нужно, чтобы к моему возвращению, он всё ещё мог говорить. И думать.       Дункан фыркает, почти что весело:       — Будет, это я обеспечу!       На улице в лицо бьёт холодный промозглый ветер, а первое, что я вижу, это самодовольное лицо торгаша из городского совета. Вот же сука! Какая же сука!       — Как оригинально, долго думал, как поднасрать? — я сплёвываю ему под ноги, за что получаю ещё один тычок куда-то между лопаток. Тот же только кривит гаденькой улыбочкой губы: интересно, за сколько он продался с потрохами? Тот что-то хочет выспросить у Дункана, показывая на мою сумку, но Дункан только отмахивается, бросая резкое:       — Имущество ордена!       Успеваю заметить горечь на лице и про себя хмыкаю: неужто думал, что эти достопочтенные мужи упустят возможность пополнить собственную казну? Ну-ну, хер там!