Родинки

      Сатору всегда чувствовал себя не в своей тарелке. С самого рождения все относились к нему особенно, и это, чёрт возьми, отвратительно. Повезло же родиться первым за четыреста лет шестиглазым с Безграничностью в великом роду Годжо. Ещё и с альбинизмом, чёрт бы его побрал. Бледная, до жути чувствительная кожа хоть и выглядит аристократично, но приносит массу дискомфорта, как и часто болящие от усталости глаза. А ещё нет ничего особенного, вроде родимых пятен и подобного. Звучит, как бред, но на самом деле это реальная проблема. Отовсюду косые взгляды, каждый второй считает своим долгом выразить почтение, подметить, как необычно и очаровательно выглядит гордость клана Годжо, и всё такое... Ужасно раздражает.       С ним всё было совсем не так. Гето Сугуру относился к нему, как к равному. Сатору понимал, что может открыться ему и быть услышанным. Оказывается, ему этого не хватало.       Гето всегда воспринимал легкомысленного, ветреного Годжо всерьёз. Поддерживал, искренне переживал за него. Сатору платил ему той же монетой, так как считал это своим долгом. Ему было тяжело свыкнуться с ощущением комфорта рядом с человеком, который не являлся равным Годжо в глазах общества. Хотя, если быть честным, это Сатору стоило бы равняться на Гето.       Сугуру любил обнимать его, делая исключение в своей нетактильности специально для него. А ещё Сугуру любил целовать его в самые неожиданные моменты: Сильнейший то и дело вздрагивал, чувствуя короткий смазанный поцелуй на своей шее, а парой минут позже уже с улыбкой на губах закатывал глаза в ответ на почти невесомый поцелуй в тыльную сторону ладони. В такие моменты во взгляде Гето можно было увидеть какой-то особенный блеск, при виде которого в груди Годжо приятно тянуло. Ему больше ничего не было нужно, кроме внимания и безмерной любви за его душу, а не титулы и могущество, которое он, в общем-то, и не хотел наследовать.       Сугуру часто говорил, что Годжо особенный. Это слово успело поднадоесть за почти восемнадцать лет жизни, но из его уст оно звучало иначе.              — Ты особенный, Годжо.       — Да, я знаю.       — Нет. Ты особенный для меня.              Его правда считают другим, но не так, как остальные. Это придаёт уверенности. Осознание собственной значимости окрыляет в уединении и душит приливом нежности, стоит почувствовать чужие руки на плечах.       Ещё Гето часто упоминал, насколько прекрасен альбинизм Сатору. Продолжал целовать и с энтузиазмом уверять, что в следующей жизни у него будет уйма родинок по всему телу. Сильнейший смеялся, заявлял, будто грезит о том, чтобы кто-то расцеловывал каждую родинку на его теле, Сугуру отвечал, что в этой жизни родинки ему совсем не нужны.              — Я тебе говорю, ты весь в родинках будешь. Ещё и с веснушками.       — Значит, тебе я в следующей жизни не понравлюсь, не альбинос же.       — Дурак. Я же не из-за альбинизма с тобой.       — Тогда что? Остаётся надеяться, что у меня глаза голубыми будут?       —… Дурак.               Годжо отмахивался от этих глупостей, но в глубине души верил, что это вполне может быть правдой. Гето для поцелуев родинки определённо были не нужны. ***       Отвратительно. Он отвратительный. Боже, стоять посреди оживлённой улицы, смотреть на Гето с мольбой во взгляде и понимать, что всё кончено. Сугуру зачем-то спрашивает о его силе. Идиот, почему? Он же особенный не из-за силы. Зачем? Не из-за силы же? Для чего он убил такое большое количество людей? Какие цели он преследовал? Сильнейшего переполняет злость, печаль и непонимание. Сильнейшего?        Сатору видит, как Гето отворачивается от него и пытается слиться с толпой, двигаясь по течению. Он бежит, пытается догнать, безжалостно расталкивая людей и всеми силами стараясь удержать этого парня в поле зрения. А нужно ли ему, чтобы его догнали? В итоге ему удаётся схватить Сугуру за руку и вытянуть из толпы. А нужно ли ему, чтобы ты догнал? Гето сопротивляется, пока не оказывается где-то на обочине, куда притащил его альбинос, и в итоге лишь нервно теребит рукава одежды. — Куда ты собрался? Почему ты не хочешь нормально со мной поговорить? — парень в кои-то веки смотрит в его тёмные глаза не через затемнённые линзы очков, а напрямую. Голубой ослепляет. Синева радужек сияет среди кристалликов слёз, которым не позволяют упасть. Всё же Гето был единственным, кто видел его глаза чаще всех. — Тору, послушай. В этом чёртовом мире есть проблема. Мы выбрали разные способы её решения. Кто-то из нас точно добьётся успеха, так? — Сугуру, кажется, сам не понимает, что говорит, но надеется при этом, что поймёт Сильнейший. — Не гонись за мной, лучше от этого не станет... — Целуй. — Что?.. — Целуй, мать твою, — отрезает Сатору, как ножом, резко поднимая руку и приближая тыльную сторону ладони к его груди. — Не стой столбом. Не ты ли так часто говорил мне об этих грёбаных родинках? Я знаю, что это дебильная сказка для детей. Знаю. Но я хочу в неё верить. Если правда собираешься уходить, оставь мне напоминание о себе. Пожалуйста, оставь доказательство, что уходишь не из-за меня. — Нашёл время... — что это? Негодование? Разочарование? Злость? На меня? Во взгляде младшего сверкает недобрый огонёк. Сердце Сильнейшего медленно трескается, причиняя боль. Оно вот-вот начнёт крошиться. Пыль осядет в лёгких, не позволяя им дышать, не дышать, не дышать. Вдох сделать всё-таки приходится. — Да, нашёл. Что-то ещё скажешь или, может, сделаешь наконец?       Сугуру не находит, что ответить, молча вздыхает и мягко берёт его ладонь в свою, подносит к губам, оставляя нежный поцелуй. Затем он аккуратно толкает руку Годжо в его сторону и заставляет отпустить его ладонь. В груди сердце раненой птицей бьётся о рёбра, громко стучит, словно само желает, чтобы от него отломились фрагменты. Старший сам берёт его за руку, целует быстро и неосторожно, мажет, задыхаясь от тепла ладони. Крепко прижимает к своей груди его ладонь. Пусть он ощутит, насколько всё это больно, даже если больно только для меня. Они молчат примерно минуту, больше Сатору не выдерживает и бросается к нему, заключая в объятия, ломая своему сердцу рёбра, а себе душу. — Пожалуйста... Не уходи. Подумай ещё раз. Сугу, пожалуйста. — лепечет он, уже не надеясь на положительный результат. Сугуру незамедлительно качает головой, снова вздыхая. Первые частицы пепла касаются дыхательных путей. — Я не могу остаться. Ты знаешь. Прости, мне пора идти. «Ты поймёшь» остаётся висеть смердящим облаком.       Гето робко приобнимает его за плечи напоследок, затем буквально вырывается из объятий и движется в ту сторону, в которую планировал изначально. Годжо стоит на месте и тупо пялится на бесследно растворяющийся в толпе силуэт, который вряд ли ещё когда-то увидит. Последний человек, который мог его понять, в мгновение ока исчез. Сатору не проявляет никаких эмоций, лишь сжимает руки настолько крепко, что ногти впиваются в кожу. Следовать за ним бесполезно, он непреклонен. В этот момент у его сердца, кажется, правда откололся кусок, который Гето Сугуру, сам того не подозревая, забрал с собой. ***       Тяжело было делать вид, будто всё в порядке, когда он спустя долгих десять лет увидел своего любимого человека в таком состоянии: смертельно раненого, смиренно ожидающего своей участи. Ну и натворил ты дел, Сугуру... Он улыбается через боль. Ему наконец-то больно, как и мне. Почему я не рад? Сатору улыбается ему в ответ, но понимает, что должен сам сделать шаг. Казнить. Казнить, сию секунду. Гето всё понимает, но продолжает улыбаться, отшучиваться, пока у него есть драгоценное время. У тебя было десять лет времени, почему сейчас? Будь Годжо немного более наивным и ранимым, он точно разрыдался бы, отказался бы от исполнения приговора и послал бы всё к чертям. Слишком сложно, слишком больно. Ему хотелось рыдать. Хотелось, чтобы Сугуру остался в живых. Но нельзя. Приговор необходимо исполнить. Приговор себе можно подписать позже. Прости, Сугу. Я не хотел этого делать. Я люблю тебя. ***       Прошло несколько месяцев с момента смерти Гето Сугуру. Поскольку Сильнейший активно выступал против кремации после происшествия, покойный был похоронен через несколько дней после своей смерти. Обошлось без пышной церемонии, и слава Богу. Всё равно приходить сюда никто не стал бы. Ну, разве что Сатору. Один взгляд на надгробную плиту вызывает целую бурю эмоций, далеко не самых приятных. Стоя напротив, юноша невольно опускает взгляд на свою кисть, но главного совсем не замечает.       Пару часов спустя Годжо возвращается к себе. Нужно принять душ, чтобы смыть с себя весь этот негатив... Опять детские штуки. Идиотизм. Перед душем он красуется у зеркала, рассматривает свои глаза, лицо и тело в принципе. Секунду... Это что у него на груди? Маленькая, едва заметная коричневая точечка кажется слишком яркой на мертвенно-бледной коже. Постойте-ка, ещё на шее. Их не было несколько дней назад. Юноша начинает крутиться перед зеркалом, словно чёртова бэйгома, чтобы осмотреть всего себя. В итоге обнаружились родинки ещё и на спине, в частности на лопатках, на висках, скрытые под волосами... А ещё на руках. Особенно яркая родинка заметна на тыльной стороне ладони, куда в последний раз кое-кто осмелился его поцеловать. Даже после своей смерти Сугуру напоминает о себе. Подлец. Забрал у него оставшиеся осколки сердца, которые никогда больше не вернёт. В следующей жизни об этих осколках никто и не вспомнит. ***       Как и ожидалось, Сугуру на кладбище навещал только Годжо. Это была единственная могила, у которой всегда было пусто, безлюдно. Сатору хочет говорить. Кричать. Извиняться. Злиться. Получить ответ. Он не знает, для чего ему это, но желание сказать Гето хоть что-нибудь зудит навязчивой мыслью на подкорке. Он тяжело прерывисто вздыхает и стягивает чёрную повязку с глаз, снова откровенничая даже без слов. Откровенничая перед могильным камнем. Кажется, Гето теперь знает ещё больше, чем знал при жизни. — Ну, здравствуй, Сугу. Не знаю, наверное, вот так лежать под землёй стрёмно, но у меня здесь не лучше. Хотя... Что-то хорошее есть. Я преподаю в колледже, изгоняю проклятия, в общем, выделываюсь, как могу. Я же сильнейший, я должен соответствовать! Ха-ха.       Понемногу он начинает втягиваться, и этот монолог со стороны правда выглядит, как самый стандартный диалог двух друзей. Хотя вполне возможно, что это у Сатору крыша едет. Со свистом летит. — Как дела с моими планами? Да так, понемногу что-то да получается. Я обязательно скажу тебе, когда осуществлю то, что планировал, а пока просто жди... Кстати! — он вынимает руки из карманов и поворачивает их в сторону надгробья, как бы пытаясь показать Гето часть родинок, появившихся на его теле. Словно он видит, да? — Полюбуйся. Даже не пришлось умирать, чтобы они появились. Не мне. Тупо же, да? У меня ещё на спине куча, на шее. Надеюсь, ты поверишь мне на слово. А ещё смотри... — Сатору опускается к надгробью на корточки и указывает пальцем на ту самую яркую родинку на тыльной стороне ладони. — Видишь? Сюда ты поцеловал меня в последний раз. Вот и напоминание о тебе осталось. Выходит, я слишком долго был рядом с тобой, солнце моё.       Интересно, что сказал бы Гето в ответ? В груди что-то сжимается, вынуждая нервно вбирать воздух ртом, чтобы не взвыть от боли. Чёртовы родинки. Чёртовы поцелуи. Чёртов Сугуру. А Сатору наивный идиот. Улыбка понемногу сходит с его лица. Голос становится тише и начинает дрожать. Взгляд мрачнеет, теряет искру, потом и вовсе пустеет. На могилу смотрят два посеревших глаза. — Знаешь, никогда не думал, что буду вот так перед тобой ныть. Чувствую себя, мягко говоря, ужасно.       Сатору молчит несколько минут, полностью потерявшись, позабыв обо всём. В себя он пришёл, только когда заметил, как по щеке стекает одинокая слеза. Казалось бы, он буквально на кладбище, у могилы любимого человека, можно и поплакать. Сам убил, а теперь рыдаешь? Он всё равно начинает нервно оглядываться по сторонам, смахнув слезу с лица. Если кто-то увидит его в таком состоянии, будут вопросы. Годжо поднимается на ноги, коротко бросает «До скорого» и быстро движется в сторону выхода. Несмотря на нестерпимую душевную боль, Сильнейший вновь улыбается, как ни в чём не бывало. Зачем ему пугать своих подопечных? Пусть волнуются о будущем Японии, а он как-нибудь сам справится. Уже знает, чего ожидать. Дважды на эти грабли он никогда не наступит. Второго человека он просто не подпустит так близко. Прости, Сугуру.