Мысли — пылью

Они стоят у окна. Сквозь грязное, старое стекло льется монотонный холодный свет. Скоро он померкнет и трещины на стекле станут совсем черными, смешиваясь с вековой пылью. Но пока что света достаточно. Достаточно, чтобы разглядеть руку мужчины, прижатую к тугим бинтам на животе. Аккуратные пальцы девушки, медленно обводящие соскобленную позолоту узоров картинной рамы. Молодое лицо, отмеченное чешуйками древней краски и безжизненно смотрящее на копию себя из плоти и крови напротив. Момент повисает в воздухе, и между пылинками в воздухе проносятся мысли. Бегут, как искорки на снегу от солнечного света, хотя солнце уже много дней скрыто за плотными тучами. Мысли мужчины — о том, как болит рана. О пальцах напротив, которые прикасались к ней еще тогда, когда она болела намного сильнее. Почему-то от каждого прикосновения боль утихала. Хотелось этого и сейчас, но вместо него руки гладили лицо так похожего на него предка, смахивая с картины грязь и паутину. Ему всегда говорили, что он так похож на деда, что и сейчас не составляло труда представить, как ее руки очерчивают его челюсть, мягко касаются лба и еле заметным касанием проходятся по ресницам. Ее платье — густого бордового цвета. Такого же, как и цветы на ее новом платке. Как цветы, вытекавшие из его раны. Как скользкие ступени, на которых он сидел. Как марево сна, в который она вплыла из прохладной темноты. Она сама — холод. Не опостылевший, состоящий из пустых костей сибирский мороз. Она — холод голубого неба, которого не было видно уже много лет. Спокойствие вечного простора. Спокойствие даже, возможно, нечеловеческое, но от того только более манящее и зовущее в неизвестность. Края раны снова пульсируют. По-женски легкое движение, и на шее сверкает зеленым. На украшение хочется смотреть уставшим взглядом, чувствуя, как ветер свистит за высоким окном. Мужчина не помнит, как давно видел весенний лес, но на ней гордая зелень будто вытекает из кулона в белую мглу снаружи, делая ее чуть менее невыносимой и кусачей. Возможно, ему еще когда-нибудь повезет увидеть цветы в своей жизни. Мысли девушки — о том, как выглядит рана. О твердой, спокойной ладони, которая прикрывает бинты, которая касалась ее шеи в осторожном жесте, холодя горячую кожу металлом кольца. Прикосновения подушечек пальцев будто бы жалили маленькими молниями, пробуждая что-то давно забытое. Хотелось снова ощутить это, почувствовать странное волнение близости, но вместо нее мужская рука цеплялась за неровную ткань бинтов, а под ней скрывалась кровоточащая рана, которая была получена по вине девушки. Почему-то представлялось, как темно-красная полоса перечеркивает ее торс вместо мужского. Это ощущалось правильным. Из-под накинутой на плечи мужчины шубы виднеется ткань рубашки. Судя по всему, любое прикосновение к ране вызывало такую сильную боль, что он решил ничем ее не прикрывать, невзирая на сильный мороз. Стоит — спокойный, уверенный, как всегда. Но по едва заметному дрожанию руки, которой он опирается на подоконник, видно, как сквозь каменную кровь просачивается живой ручеек воды. Хочется протянуть к нему руку, забыть про завывание вьюги и кусачие лезвия мороза и вспомнить, как все было раньше. Он — спокойствие. Не ее холодная отчужденность, рыбьи кости под кожей и венами. Он — теплое спокойствие огня в камине, размеренное тиканье старинных часов в протопленной гостиной. Спокойствие, даже возможно, обманчивое, но все равно убаюкивающее далеко за синей рекой. Пальцы неуверенно обводят завиток лепнины на раме. Мужская рука опускается в привычное положение, к бедру. Мышцы торса напрягаются и расслабляются, и становится заметно, как туго наложена повязка. Он тяжело вздыхает — не хватает кислорода. Хочется помочь ему, как в тот раз. Снова услышать так странно прозвучавшее “жаль”, спросить, что он имел в виду. Но больно делать не хочется. Ни ему, ни себе. Где-то в поместье хлопает дверь, и едва заметный ветер проносится по комнате, унося к небу невысказанные мысли и пожелания. Мужчина легко улыбается и уверенным, спокойным движением забирает у девушки картину и отставляет к стене.