Omni luci est umbra.

Они идут среди развалин бывшего мегаполиса, который когда-то давно пал в неравной битве со взрывчаткой и тяжёлой военной техникой. Местами природа уже начала медленно обозначать свои права, возвращая себе свои законные земли. Правда, в целом картина всё ещё была печальная, и редкие нежно-зелёного цвета ростки просто терялись на общем фоне железной разрухи. Город со всеми его обитателями — лишь одна из множества случайных, но, как они постоянно твердят, обязательных жертв во имя какой-то жутко великой и прекрасной цели. Правда, простым рядовым про эту самую цель почему-то не рассказывают. Они говорят ни о чём, безмятежно друг другу улыбаясь. Он — мягко и спокойно, а художник — солнечно и тепло. В мёртвой тишине стук подошвы о мокрый асфальт тихим эхом отдаётся и мешается с негромким смехом. И никак не вяжется этот светлый дуэт с этой серой и мрачной картиной, где акцентами выступают засохшие пятна крови да местами валяющиеся как попало безжизненные тела. Условную гармонию разрушает появление третьего, на ком формы или каких-либо других отличительных знаков их движения нет. Напротив — у плеча красуется вражеская эмблема, а за поясом опасно блестит оружие. Заметив друг друга, двое взглядами встречаются и тянутся к пистолетам, но даже достать их из кобуры не успевают, потому что- Выстрел. Художник оказывается быстрее: он молниеносным движением левой, — правой не смеет, — руки вскидывает оружие, направляет дуло на человека и стреляет незамедлительно, попадая точно в жизненно важный орган. Он даже задуматься толком не успел, прежде чем сделать это: лишь боковым зрением заметил вдалеке размытую тёмную фигуру и яркое пятно на чужой груди, как рука на автомате потянулась к холодному металлу, который сейчас неприятно обжигал кончики пальцев. И двое также синхронно замирают. Один — чтобы затем молча упасть спиной на пыльный асфальт, другой — чтобы медленно перевести взгляд на подёрнутое тенью лицо напарника, с которого улыбка сползла одновременно с нажатием курка пистолета. У художника по щеке тихо катится солёная капля — он этого не чувствует, только руку опустил и замер, невидящим взглядом уставившись в распростёртое на земле тело, под которым растекалась багровая лужа. Его тихо окликают и бросают сдержанное: «Пошли отсюда», однако он с места не трогается: — Дай мне минуту, — хрипло и сдавленно. Творец запускает руку в сумку через плечо и достаёт оттуда альбом в кожаном переплёте. Приоткрывает и аккуратно вырывает бежевый лист, чтобы затем, присев на одно колено, начать складывать из него замысловатую бумажную фигуру. Отрезать лезвием лишнее, согнуть, перевернуть, разгладить, снова согнуть, снова перевернуть и разгладить, согнуть ещё раз... После незатейливой череды однообразных действий в опытных руках появляется хрупкий цветок в редких солёных каплях, по неосторожности упавших с лица на чистый лист. Он встаёт, отряхивает ногу от дорожной пыли и неспешно идёт в сторону бездыханного тела, держа розу на ладонях. Снова медленно садится на одно колено перед умершим и трепетно кладёт цветок на страшную дыру в груди, прикрывает стеклянные очи и слегка поправляет положение рук и ног, чтобы те приняли более естественное и расслабленное положение. Чтобы казалось, словно человек безмятежно спит здесь, посреди разрухи и гор металлолома. Чтобы не думать о липкой луже цвета роз под телом. Чтобы забыть о содеянном. Затем художник, крепко сжав левую руку с мазками крови в кулак, а правой позволяя расслабленно болтаться, слегка наклоняет голову и прикрывает глаза, про себя шепча когда-то давно выученную по просьбе матери молитву. Он не слышит, как сзади к нему подходит напарник, только лишь чувствует, как на плечо мягко ложится тёплая ладонь. Прикосновение словно током отдаётся во всём теле, наконец срывая все предохранители, и он позволяет себе содрогнуться всем естеством, уткнуться лицом в своё же предплечье, крепко зажмурить глаза — из них теперь быстро текут горячие слёзы. Со сведённых гримасой боли губ срываются тихие всхлипы... Он всё ещё не привык. Никогда не сможет.