Храм истинного безумия.

***

Fish in a Birdcage — Rule #34

      С чего же началась его история? Честно, Догдей и сам не был уверен, когда конкретно безумие просочилось сквозь закрытые двери его разума, а клубы красного дыма заполнили собой всё пространство. Сейчас казалось, что так было всегда, ровно с того момента, как он впервые повстречал его.       Раньше он был лидером, примером для подражания, любимчиком детей, которых водили в приют и казалось ничего не могло уничтожить это равновесие, на котором держалась вся суть Дея... Глупый пёс. Ему стоило быть осмотрительнее, догадаться наперёд, кого он пускал в своё сердце, стоило присмотреться внимательнее, кто прятался в глубине тех тёмных глаз, при взгляде в которые его хвост приходил в счастливое движение.              Дремот был особенным. Он всегда выделялся скромностью и осторожностью, даже когда успел освоиться на новом месте, всегда был особенно грациозным и очаровательным, сводя с ума одним лишь своим присутствием... Догдей до сих пор помнил тот день, когда впервые увидел этого парня и до сих пор считал, что это был лучший день его жизни: тогда его сердце точно пропустило несколько горящих стрел, стоило тому только потянуть губы в улыбке, смотря в его лицо, и протянуть руку для рукопожатия. Уже тогда он отметил, какими изящными были руки Дрёмы, такими тонкими и нежными, так что хотелось раз за разом касаться его кожи и вдыхать стойкий запах лаванды...       Возможно, уже тогда Догдей пропал, начиная погружаться во тьму, где он видел лишь один образ и слышал лишь его мягкий голос, что шептал у самого его пушистого уха.       Стоит ли упоминать, что их дружба завязалась столь быстро, что Дей и опомниться не успел, как Дремот уже был частью его жизни? А Дрёма и правда был повсюду: всегда помогал ему в работе с детьми, постоянно ласково тянул парня за руку, уводя подальше от шумных друзей, когда наступал сон-час; даже по ночам иногда тихонько стучал в его дверь и неловко улыбался, чтобы после Дей пустил его внутрь, позволяя затягивать себя в долгие разговоры, сопровождающиеся бархатным мурлыканьем... Как же прекрасен был Дремот.       Естественно, был лишь вопрос времени, когда чувства, что Догдей так теплил внутри себя, перерастут в нечто большее, пуская корни глубоко внутрь всего его естества, а образ Дрёмы станет являться во снах едва ли не каждую ночь... По началу Дею было стыдно, просто неловко от того, о чём он грезил каждую ночь, представляя как длинный хвост ползал по нему, вместе с ласковыми ладонями блуждая вдоль тела, затрагивая самые чувствительные точки. Грязный пёс. Как смел он думать о таком? Думать о Дремоте, о его лучшем друге! Быть может, он бы винил себя и дальше, если бы в один из дней его ласковый котёнок сам не шагнул на территорию невинности и тайн.       Это был привычный ему вечер: дети давно уже спали в своих мягких кроватках, а вместе с ними отдыхали и воспитатели. Один лишь Догдей никак не мог сомкнуть глаз. Или не один? Конечно, нет. Ещё до того, как в дверь постучали, он услышал мягкие, осторожные шаги по ту сторону стены, а вместе с ними и бархатных голос, что напевал детскую колыбельную, которую так любили дети.       Губы расплылись в улыбке, а хвост принялся бить по бёдрам, когда Дремот вошёл внутрь комнаты, что освещалась лишь жёлтым ночником в форме солнца, и так же потянул губы в улыбке: как привычно мягкой, но одновременно с тем такой хитрой и таинственной, что от неё вдоль позвоночника пробежались мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. А Дрёма прищурился, медленно и без слов зашагал в сторону кровати, на которой сидел его друг. Дей лишь и мог, что наблюдать за тем, как причина его бессонных ночей приближалась к нему всё ближе и ближе, пока вовсе не оказалась совсем рядом, усаживаясь на колени парня и обвивая хвостом его талию.       — Тебе не спится, лучик? — мягко поинтересовался Дрёма, обнимая друга за шею, одной рукой зарываясь в светлые пряди волос.       Господи, Дей едва не скулил от того восторга, в который его заводил этот человек. Хотелось просто прижать его ближе к себе, уткнуться носом в изгиб тонкой шеи, облизать и просто любить... Но вместо этого щенок лишь покрылся румянцем, осторожно укладывая руки на бёдрах парня.       — Да... Тяжело засыпать в последнее время, если честно... — он даже не осознавал, что конкретно говорил, глядя прямо в глаза своего любимого друга, но знал, что молчать не мог. — Мысли всякие...       — Мысли? — ушки кота навострились и хвост с интересом петлял за спиной Догдея. — Не хочешь поделиться? — вторая рука скользнула вверх по плечу, лишь слегка задевая край футболки.       — Я... Не знаю, — и как он мог так просто признаться в том, что вот уже недели две не мог уснуть без мысли о Дремоте? Как мог признаться в том, что думал о его прекрасных руках и стройных ножках?       — Да брось, — а Дрёма лишь хихикнул, наклоняясь ближе, поддевая пальцами чужой ошейник, и переходя на шёпот. — Я ведь знаю, что хочешь поделиться секретом... Будь немного честнее, милый.       Честность... Да, это то, чему Дей следовал уже много лет: стоило быть честным с детьми и друзьями, чтобы те доверяли ему; не стоило врать и себе, чтобы не потерять себя. Врать себе не хотелось. Точно не сейчас, когда Дрёма был так близко, был таким ласковым и тихим, таким честным и открытым перед ним, подталкивая к взаимному откровению.       И именно поэтому Догдей наплевал на всё, что тревожило прежде, на все те рамки, в которые он сам загнал себя. Он потянулся вперёд, вдыхая успокаивающий запах лаванды полной грудью, и прижался к мягким губам, что так давно манили к себе, робко пробуя на вкус чужую сладкую и хитрую улыбку. Дремот, казалось, вовсе не был удивлён, лишь легонько когтя плечи парня сквозь футболку, оставляя на ткани зацепки... Так приятно оказалось целовать его, так приятно любить его...       — Ох, выходит, что мысли обо мне не дают тебе уснуть? — в какой-то момент шепнул длиннохвостый, тихонько мурлыкая. — Что ж, тогда я помогу тебе уснуть.       Не успел Догдей и удивиться, как его вновь завлекли в невинный, но такой горячий поцелуй... А дальше он помнил лишь вкус мака на своих губах и клубы красного дыма, что затуманили его взгляд, завлекая в мир забвения.       — Спи спокойно, мой лучик...              Смотря на всё это сейчас Догдей не мог понять и как мог он тогда не утонуть в нём полностью? Как мог он пойти против всего того, что в нём вызывал этот человек?       Легко сказать, что стоило заметить в тёмных очах Дремота чертей, что плясали в адском пламени, когда даже эти искры заставляли кровь внутри вен Дея бурлить и полыхать... И как мог он не полюбить каждую деталь в нём? Как мог не восхищаться тем, каким милым и скромным был Дрёма днём, играя с детьми на детской площадке под искусственным небом, и каким страстным любовником он бывал по ночам, кидаясь в его объятия? Невозможно ведь любить запах роз, но при этом презирать их шипы, верно?       И пока он утопал в своих чувствах, друзья всё чаще твердили о том, что Дремот с каждым днём казался всё более странным и загадочным, порой даже опасным. Каждый из них твердил о том, что однажды внезапно взявшиеся разговоры о мнимом боге и "спасении" давно выходили за рамки выдумки и простой веры: проще говоря, каждый уверял лидера, что его близкий друг — фанатик, которому нужна была помощь. И, о Боже, щенок дейтивительно задумывался о сказанном, считал, что доля правды в словах зверят были...       Но лишь стоило наступить ночам, как он вновь позволял тонким пальцам забираться под ткани своей одежды, царапая кожу когтями и оставляя красные полосы по всей спине... И больше не было важно, что о Дрёме говорили другие. Какой был в этом толк, когда лишь Дей знал его настоящего, лишь ему единственному позволялось брать и возвращать сердцевину самой души котёнка? И он брал всё, что ему позволяли: целовал с большим напором, кусал и облизывал шею, бёдра и даже пушистые ушки, заставляя прогибаться в спине до хруста позвонков и срываться на протяжные стоны... Их совместные ночи были столь сладкими, что было просто невозможно не затеряться среди всего этого пыла, забывая обо всём прочем.       Ему и правда стоило догадаться раньше, что это была целая партия игры, контроль которой давно ушёл из его рук и вот Догдей, сам того не понимая, плёлся в ниточках паутины у чёрной вдовы...       Лишь когда вокруг приюта и фабрики в целом стала ходить дурная слава, а дети начали жаловаться на ежедневные кошмары Дей вновь задумался о том, что вообще происходило в его жизни... Когда же выяснилось, что причиной кошмарам был красный дым — он искренне не поверил, стал оправдывать Дрёму, что тот бы в жизни не стал вредить детям! Но, естественно, на каждый свой тезис он сам находил антитезис, убеждаясь в том, что всё и правда зашло слишком далеко...       — Ты так напряжён, мой лучик, — оставляя на шее парня мягкий поцелуй, Дрёма выровнялся, сидя на чужих бёдрах, ласково обвёл рельеф торса руками, забираясь пальцами под ткань футболки. — Что-то тревожит тебя, милый?       А Догдей даже и не знал изначально, что ему стоило ответить, так что глупо уставился на любовника, паралельно выводя круги на тазовых костях парня.       — Это ведь неправильно...       — Что именно?       — Что дети мучаются... — ему было страшно даже произносить подобное, от чего голос дрожал, а пушистые уши прижались к голове. — Неужели это то, чего желает твой Бог? — он смотрел в глаза Дрёмы с такой сильной надеждой, так сильно хотел услышать хоть что-то, что могло его утешить, отвлечь от столь пугающих мыслей.       А Дремот лишь потянул губы в привычно мягкой и ласковой улыбке, поведя руками по груди парня в успокаивающем жесте, а затем наклонился вновь, оставляя поцелуй между ключиц.       — Ты ведь знаешь, что Прототип желает спасти нас, — его бархатных шёпот щекотал уши, а слова пробирались сквозь барабанные перепонки по ушной раковине до самого мозга, заполняя собой всё сознание. — Тебя, меня, детей — всех нас, — длинный хвост обвил голые ноги Дея, подобно лиане, а пальцы снова выводили по телу неизвестные узоры, задевая самые чувствительные точки. — Я лишь помогаю малышам очиститься... Ты ведь мне веришь?       — Н-но... — Дрёма не дал ему договорить, утащив в поцелуй мокрый и наполненный всеми чувствами между ними сразу, от чего тело щенка бросило в дрожь, а импульсы забегали по телу новыми волнами, эйфорией бегая по волокнам.       — Мне нравится, когда ты вот дрожишь, — довольно промурлыкал парень, отрываясь от влажных от их поцелуев губ Диди. — Ты ведь знаешь, что если ты доверяешься, то я смогу угостить тебя, милый...       И тени вновь танцевали на помятых простынях, а комната наполнялась излюбленными для них двоих звуками, среди которых можно было услышать лишь комплименты, лишь два имени... Так звучала любовь. Любовь искренняя, сильная, страстная и лишь слегка безумная. И Догдей бы солгал, если бы сказал, что это отталкивало его.       Раньше он был лидером, примером для подражания, но лишь сейчас понимал, что был лжецом. Придерживался образа, коим его наделили лишь чтобы угодить другим. Это всё была лишь блажь, в которую он сам поверил... И только с Дрёмочкой он понимал, что никогда прежде не знал себя лучше, чем в те моменты, когда они были вместе. Это интриговало. Это пугало. Казалось, что сама тьма залезла в череп парня, проедая в его мозгу дыры, что заполнялись мглой, подобно чернилам, пролитым на белую скатерть...       Догдей потерялся. Настолько сильно заплутал в себе и чувствах, что упустил момент, когда вся империя, окружающая его прежде рухнула, а на месте её оказалось руины...       "Час радости" — так теперь назвали тот роковой день, когда карточный домик рухнул окончательно. Божество, которое так восхвалял Дрёма, и правда явилось свету во всей красе...       Раньше это место пахло сладостями, теперь же тут навсегда прижился запах крови. Сотрудники, дети, друзья — все они были мертвы.       Лишь они вдвоём остались живы. Соучастники произошедшей катастрофы.       Это место теперь казалось мёртвым, забытым и навсегда застывшим в прошлом. Теперь тут было тихо, темно, одиноко... Лишь в одной из комнат приюта горел ночник у кровати, а во мгле кружилась тень человека, имеющая длинный хвост и острые уши.       — Почему ты так потерян, душа моя? — мягко спросил Дрёма, кружась в известном только себе танце, напевая под нос одну из колыбельных.       А Догдей сидел на мягкой кровати и только наблюдал за нескрываемым счастьем любимого... Его друзья и воспитанники были мертвы, а место, что он раньше звал домом теперь было совсем иным. Неужели это та свобода, которую он желал?              — Не знаю... Всё теперь иначе, не так как раньше, — тихо признался он.       И Дрёма вновь улыбнулся и шагнул в его сторону, беря его ладони в свои:       — Верно. Но ведь теперь это всё — наш с тобой мир.       Дремот потянул парня на себя, заставляя подняться, зашагал спиной в центр комнаты и, встав на место, уложил одну ладонь парня на свою талию, вновь начиная свой танец. И Догдей не сопротивлялся, только прижался к чужой груди плотнее, обнимая парня как можно крепче и кружился в его такт... На секунду ему даже показалось, что он слышал музыку в своей голове и танец рождался именно благодаря ей.       — Посмотри на меня, любовь моя, — зашептал Дрёма, не прекращая движение ног, лишь тембром голоса заставляя повиноваться. — Взгляни мне в глаза. Забудь себя, — ладонь мягко накрыла щеку Дея, ласково гладя кожу большим пальцем. — Отдай мне свой разум.       И Диди улыбнулся в ответ. Позволял себе раствориться в этом безумном танце, позволял забыться окончательно, позволял утопать в глубине тёмных очей... Всё теперь казалось далёким и неважным, остатки сомнения окончательно рассыпались в прах, а мир, окружающий их, показался самым настоящим раем.       Это и был рай, его новая свобода. Свобода вместе с Дрёмой. Разве мог он желать чего-то иного?       — Видишь? — Дрёма потянулся вверх, целуя щеку парня. — Это то, чего я желал для тебя, Диди. Для нас двоих.       — Это прекрасно.       — Прямо сейчас ты мой. Весь мой.       — Весь твой.       Этот танец был началом новой истории. И тени любовников снова и снова сплетались между собой, подобно виноградным лозам, и ползали по столбам храма, что они возвели для себя двоих. Храм истинного безумия.

***