Подобно бабочке

      Мятый комочек бумаги катался по полу поезда. Все места в электричке были пусты, но Хенджин все равно сидел на полу, вытянув одну ногу вперед, а вторую поджав к себе. Руки были покрыты тонким слоем соли из-за пролитых слез, с которыми Хван даже не пытался что-то делать. Волосы взлохмачены, рубашка порвана, а на руках множество ссадин.       По ощущениям же самого Хвана он сейчас истекал кровью. В его сердце воткнули серебряный кинжал, и начали его проворачивать, изрезать сердце на мелкие кусочки, проходясь лезвием все снова и снова по одним и тем же местам. Сама рана, вместо того, чтобы заживать, кровоточила и начинала гнить, превращаясь во что-то ещё более ранимое и нежное, что с той же страстью мучительно разрезал серебряный клинок.       Внезапно из этой раны пробился росток и стал стремительно обвивать окровавленные кости несчастного юноши, впиваясь шипами в нежную кожу. Росток обвил шею и начал сдавливать ее, вызывая этим у Хвана сильный кашель и головокружение.       Хван умирал. Время замедлялось. Хенджин уже понял, что просто умереть у него не получится: с каждым мгновением, приближающем его к смерти время будет растягиваться и растягиваться, пока наконец в миг его смерти момент не превратится в вечность, оставляя Хвана лежать эту вечность в страданиях.                         ***       В вагон зашёл ещё один пассажир. То была полная женщина преклонного возраста в странного вида сарафане и узорном платке. Помимо корзины клубники вещей у нее с собой не было. Зайдя в вагон она вначале подумала, что он пуст, но потом увидела высунувшуюся в проход ногу и не на шутку перепугалась, подумав что в вагоне труп.       Ее опасения оказались напрасны, однако увиденное было не сильно лучше худших ее опасений. – Эй, парень! – старушка потрепала его по щеке, – Приди в себя! Хенджина будто из транса вывели. Он устало поднял веки и из последних усилий устремил свой взгляд на склонившейся перед ним лицо. Он видел выразительные серые глаза, повидавшие множество страданий и радости; лёгкую улыбку на губах; прямой, слегка вздернутый нос; длинные седые волосы, собранные в косу. Однако собирать эти вещи в единый образ его мозг отказывался. – У вас такая красивая улыбка... – только и смог пробормотать Хван охрипшим от рыданий голосом. – она напоминает очень дорогого мне человека... – Что это за человек такой, что в таком состояние ты улыбаешься вспоминая его улыбку?       Не в силах ответить на этот вопрос, Хенджин протянул бабушке клочок бумаги, валявшийся рядом и закрыл глаза, не желая видеть выражение лица старушки. Женщина развернула листок и принялась читать письмо, написанное явно в спешке корявым почерком.       По мере того, как ее глаза бегали по строчкам сердце ее сжималось от боли. Из письма ей лучезарно улыбался уже мертвый человек. Возможно она никогда не вспомнит содержание самих слов письма, но никогда не забудет собрание моментов счастья, словно нарисованных вместо этих слов.       Дочитав она аккуратно сложила обратно листочек и вложила в руку обессилевшего Хенджина. – Его улыбка и правда была очень красива – вымолвила старушка после минуты молчания. – Не то слово! Когда он улыбался мне казалось, что солнце вышло из-за туч. Увидеть его счастье – все равно что в раю побывать. Но почему-то я был чуть ли не единственным, кто это понимал. – у Хенджина все же скатилась ещё одна слеза со вкусом крови, к которой он незамедлительно приложил помятый листок. – Ты любил его? – О да! Любил его, наивно и по-детски, но так сильно, что готов был жить только ради него одного... – Он знал это? – Не знаю... Думаю, он догадывался. Я всегда боялся рассказывать ему о своих чувствах: казалось, он растворится как иллюзия, если я захочу очень многого. Знаете, он всегда смотрел на жизнь с восторгом. Даже самую мелочь он превращал во что-то прекрасное, особенное, возвышенное... – Хенджин окончательно понял, что уже не может открыть глаза, да и говорить мог с трудом. – Хочешь чего-нибудь? – старушка опустилась на колени и убрала прядь волос Хвана за ухо. – Хочу... Почувствовать себя живым... У вас вроде была с собой клубника... Старушка без лишних слов достала одну ягоду из своей корзины и положила юноше в рот.       Последнее, что помнил Хенджин, прежде чем уснуть – яркий вкус клубники на языке и равномерный стук колёс.                         ***       Когда Хван проснулся старушки уже рядом не было, а поезд стоял на месте. Пол и сиденья поросли травой, а из окна лился яркий солнечный свет. Хван встал и не торопясь направился к выходу из вагона. В теле ощущалась поразительная лёгкость. Выйдя на платформу он увидел огромные поля цветов, куда он незамедлительно и отправился.       Хенджин не знал, сколько он уже идёт по этому полю: по его ощущениям он мгновенье назад вышел из поезда, но платформа уже скрылась из виду. Внезапно он услышал шум воды, и подумал, что неплохо было бы освежиться в такое время.       Идя на звук он зашёл в небольшую рощицу и сел на камень возле маленького ручейка, подставив лицо тёплому ветру и яркому солнцу.       Через пару минут на его руку вдруг легла чужая ладонь. – Хенджин! Хван обернулся и увидел светловолосого паренька, сидящего рядом. – Фе.. ликс.. – Наслаждаясь вкусом этого слова на губах промычал Хенджин и прильнул носом к шее блондина. – Ты так прекрасен... – Кто бы говорил! – Феликс добродушно рассмеялся. – Так это и есть твой мир? – Хван восторженно снизу вверх глянул в глаза светловолосого. – Да... Это он... Хотя ты в нем вписываешься даже больше, чем я! – Феликс прищурил глаза – Нравится? – Очень... – почти шепотом пробормотал Хенджин. – Смотри! – Феликс протянул руку к кустам и сорвал какую-то ягоду. – Я всегда очень любил клубнику, но ты не мог ее попробовать из-за аллергии. Теперь же ты можешь есть ее сколько душе угодно! Ну ка, открой рот!       Хенджин усмехнулся, но немедленно повиновался, а Феликс вложил алую ягоду в губы Хвана. – Как тебе? Хенджин сморщил лоб: – Кислая. Но как то... По-приятрому. Феликс улыбнулся: – Боль тоже бывает приятной. Я тебе больше скажу: боль – это лишь одно усиленное чувство. Поэтому не стоит ее бояться. Ее по сути... Не существует. – Феликс вгляделся в лицо Хенджина. – Ой! У тебя остался сок на губах. – Что? Где? Сейчас уберу, – Хенджин уже потянулся чтобы стереть это недоразумение, как его руку с улыбкой перехватил Феликс: – Не стоит. Я сам.       С этими словами Феликс осторожно приблизился к лицу Хвана и прильнул своими губами к его.       И у его поцелуя был вкус жизни...