Проксемика

      До этого момента Юнги и не подозревал, что свет, такой, казалось бы, тёплый, может приносить и жгучую боль, может резать. Сквозь пелену полузабытого сна, как сквозь густой туман, пробивается реальность. Он медленно открывает глаза, чувствуя странный запах, словно кто-то пролил бутыль антисептика. В помещении пахнет чем-то ещё, должно быть, это смесь страха и облегчения.       Юнги пытается двинуть ногами, но боль пронзает его тело, не давая и шанса на подъем. Писк аппаратов мерзко звучит в голове, отражается от черепной коробки и вызывает дискомфорт. Постепенно память возвращается, картинка восстанавливается. Мрачные тени всплывают из глубин его сознания, и ощущение жуткой беспомощности, охватившее его тогда, на парковке, снова проникает в кровь. Он вспоминает удары, вспоминает свой звонок Чонгуку, вспоминает блеск лезвия ножа.       Собравшись с силами, Юнги пытается улыбнуться, почувствовать, что происходит с его лицом. Место, где один из ублюдков его порезал, саднит, словно холодный металл всё ещё погружен в кожу. Ловя фокус, щуря глаза, он поворачивает голову, чувствуя, как голова болит от слишком белых стен. Они его слепят, но Чонгук, заснувший в кресле, стоит этого вымученного взгляда.       Юнги смотрит на его перебинтованные руки, на испачканные в крови и кофе брюки, на всклокоченные волосы. А потом смотрит вниз, на себя. Он укрыт тонким белым одеялом, в левой руке вставлена какая-то капельница, правая оголена, но Юнги резко хочет спрятать её под ткань. Даже от самого себя. Перелома, видимо, нет, но уродливый бордовый рисунок из гематом пугает его слишком сильно. Много мелких ударов кажется унизительнее, чем один сильный и прицельный. Все эти синяки, эти кровоподтеки — улики в деле о его слабости.       В палату лёгкими шагами входит медсестра, её лицо кажется добрым и заботливым. Она сочувственно улыбается ему, представляется и подходит к аппаратам.       — Давно я здесь? — тихо спрашивает Юнги, пока медсестра переставляет ему капельницу.       — Нет, господин Мин, около пяти часов. Сейчас середина ночи. Не переживайте, Вы в безопасности, — словно эти слова способны резко развеять страхи и боль. — Врач зайдёт утром, а пока я могу сказать, что все травмы заживут. У Вас сотрясение, глаза могут болеть от света, не напрягайте их. Захотите в уборную, вон там кнопка, я приду, помогу. И осторожнее с туловищем, не касайтесь своей груди, у вас сломано ребро. В капельнице обезболивающие, должно быть полегче.       — Да, спасибо, — Юнги сложно сейчас воспринимать такой поток информации, но он старается. — А что с напавшими?       — Этого я не знаю, — выдыхает. — Господин Мин, всё правда будет хорошо, повреждений много, но они не критичны. Ваш зять, — кивает в сторону Чона, — вовремя смог помочь. Уж не знаю, какая сила его туда привела, но явно не зря.        «Зять». Если бы у Юнги была возможность, он бы издал смешок, но сейчас не до этого. Он провожает взглядом медсестру, а потом снова переводит глаза на Чонгука. Наверняка парнишка испытывает вину. Юнги готов руку отдать на отсечение: первым делом, очнувшись, Чонгук бросится к нему с извинениями, которые, впрочем, ничего уже не исправят.       Юнги не считает его ни в чём виноватым. Это могло произойти где угодно, когда угодно. Хотя он, конечно, помнит, как кто-то из нападавших сказал, что парковка для них стала удобным вариантом. Плевать. Чонгук накосячил — Чонгук его и спас. Баланс Вселенной соблюдён.       Воспоминания о его объятиях сейчас действуют явно лучше всех обезболивающих. Как удивительна человеческая натура! Даже в самых ужасных обстоятельствах можно найти причины для радости. Юнги помнит тепло, помнит, как трепетно и бережно Чонгук касался его, боясь причинить боль. Боялся зря, ведь руки любящего на это не способны.       Но они вполне себе могут бить, и бить остервенело, без капли жалости, без устали. Перед глазами Мина возникают образы того, как Чонгук, явно на всплеске адреналина, размазывал троицу по бетонному полу, не щадя ни их, ни свои руки. В тот момент, опираясь спиной на стену, Юнги думал лишь о том, как хочет ему помочь, как ненавидит он ноги, не способные встать.       — Господин Мин? — Чонгук сонно щурится. — Вы очнулись! Я позову медсестру! — вскакивает с места, да так резко, что белый халат, накинутый на плечи, спадает на пол.       — Она заходила, — успевает сказать Юнги, и Гук, не думая, бросается уже к нему, на колени вставая перед больничной койкой.       Он осторожно укладывает голову на матрас, рядом с недвижимой правой рукой, смотря прямо на Юнги, не веря, что его любимый человек сейчас в таком состоянии, не желая признавать, что допустил это.       — Простите меня, — шепчет, прикрывая глаза. Юнги снова почти усмехается. Угадал.       — Ты не виноват, даже не думай.       — Я виноват, и от этого мне не отмыться никогда, — говорит больше сам себе, а потом открывает глаза, в которых Мин и правда замечает несмываемую тоску.       Чонгук приподнимает голову, не к месту подмечая, что стоять на коленях в больничной палате ему нравится куда больше, чем на мосту. Он медленно, не уверенный, что имеет право, касается перебинтованной саднящей рукой его застывших пальцев, чувствуя их мраморный холод. Прикосновение невесомое, словно ветер щекочет, но Юнги явственно ощущает его. Может, у него все чувства обострены, а кожа истончена и замучена, но Чонгук — острое лезвие. Проникает куда глубже, чем кажется.       — Господин Мин, — у Гука отчаянием голос пропитан, — если сможете, простите. Я понадеялся на волю случая, отпустил приставленного к Вам человека…       — Что? — обрывает его речь Юнги, одёргивая тут же пальцы, лишая их обоих такого желанного единения.       — Я переживал, — пояснять это безумно неловко. — Последние пару недель за Вами всюду следовала защита. Но сегодня, вернее, уже вчера, я отпустил его, думая, что буду рядом.       — Так это не работа Намджуна, — в голове Юнги крутятся шестеренки. — А я-то думал.       — Не хотел говорить, хотел позаботиться тайно.       «Позаботился, молодец, высший пилотаж», — сам себя мысленно поддевает Чон.       — Всё уже не важно, Чонгук. Спасибо, что вовремя пришёл.       — Не вовремя, — Гук пристально смотрит на закрытую стерильной повязкой рану. — Опоздал. Если бы я мог ехать быстрее, — прикусывает нижнюю губу, отворачивается, чувствуя в порезе укор себе. — Если что, тех мудаков забрали полицейские. Думаю, утром кто-то нагрянет к Вам за показаниями.       — Мне кажется, ты их так избил, что обвинения предъявят скорее тебе. У меня есть друг, он поможет.       — А у меня есть видеозапись происшествия. Моя с ними драка в кадр не попала.       — Откуда? Они сказали, что запись заранее поменяли, видеорегистратор тоже вышел из игры.       — Мне кажется, Вы подумаете, что я сталкер, — Чонгук громко сглатывает. — Но я переживал и поэтому установил дополнительную камеру над парковочным местом.       — Чонгук, это перебор, — если бы у Юнги ни болела каждая мышца, он бы скривил лицо. — Мне стоит бояться за потайную съёмку в квартире, м?       — Нет-нет! Только на парковке. Я…извините ещё раз. Это всё так ужасно и глупо, но Вы ничего не рассказывали о своих проблемах, и мне пришлось импровизировать, пытаться в меру того, что я могу сделать.       — Чёрт, Чон Чонгук, — Юнги прикрывает глаза, откидываясь на подушку, не в силах больше смотреть на этого запуганного самим же собой паренька. Видно, он боится, что его сейчас выкинут за порог из-за оголенной правды. Когда приходится не просто раскрывать душу, а выворачивать её наизнанку, каждый взгляд на неё становится идеальным зеркалом, отражающим не только сияющий свет достоинств, но и темноту глубоко спрятанных изъянов.       — Я виноват и не отрицаю этого, — парень опускает голову вниз, почти касаясь лбом прохладной простыни. — Мне любовь все мозги искрошила.       — Чонгук, — Юнги поджимает губы, открывая снова глаза. — Прекрати.       — Что? — Гук шепчет, не решаясь даже попытаться на него посмотреть. — Прекратить любить Вас? Боюсь, это уже за гранью моих возможностей.       — Ты скоро улетишь, оставь свои чувства здесь. Уверен, найдется человек, — Юнги больно об этом думать, но ещё больнее говорить вслух, — который их однажды заслужит, который примет. Это не я.       — Я не прошу взаимности, — наконец, поднимает голову, встречая в чужих глазах вовсе не сверкающую сталь, а вымученную теплоту. — Я прошу позволить Вас любить.       — Чон Чонгук, — Юнги мотает головой из стороны в сторону, чувствуя, как боль движется внутри черепной коробки, — я не позволяю. И как ты поступишь в таком случае?       — Впервые сделаю что-то Вам назло.       Юнги еле сдерживает просящиеся наружу слёзы. Ну почему всё происходит так, почему сейчас, почему с ним? С ними? Неужели мало страданий было за жизнь? И сейчас физическая боль кажется лишь блеклым фоном для той бури чувств, что разрывает его душу. Он смотрит на этого ребёнка, полного разочарований, но всё равно глупо надеющегося на чудо, и видит в нём своё отражение. Когда-то он тоже молил о любви, хотел её, ждал. Но оба они желали не тех.       — Мой телефон здесь? — переводит тему, не зная, готов ли продолжать этот разговор.       — Да, конечно, я его забрал, — Гук вскакивает, бросаясь к креслу, в котором провёл последние несколько часов. — Вот, — он передает аппарат, замечая, как слабы руки Мина. Собственная бесполезность накрывает его резко, с силой. Почему нельзя забрать боль? Почему нельзя все синяки и ссадины перенести на себя?       Корпус телефона поцарапан, но Юнги не обращает на это внимание. Первым делом он открывает фронтальную камеру, тут же чувствуя, как мурашки покрывают его истерзанное тело. Он поджимает губы и смотрит в упор, привыкая, принимая на себе новый шрам, пусть и скрытый пока что повязкой. Юнги его видит и через множественные слои.       Чонгук осторожно забирает телефон из его рук, но Юнги не меняет позы, всё так же смотря в невидимый экран, всё так же видя отражение, от которого воротит, которое сложно забыть. Гук читает его мысли, словно их кто-то показывает на телесуфлере.       — Верни телефон, пожалуйста, — Юнги отмирает, протягивая руку. — Мне нужно позвонить.       — Господин Мин, — Чонгук подходит максимально близко, ногами задевая кромку больничной койки. Он смотрит сверху вниз и даже сейчас, уставший и истерзанный, Мин Юнги кажется ему самым прекрасным. Но таким его видеть Чонгук никогда больше не хочет — пусть все боги оберегут его любовь от подобных мук. — Не переживайте за эту рану.       — Легко сказать, — Юнги хмыкает, ощущая, как в груди от этого резкого выдоха раздаётся обжигающая боль. — Хотя мне не привыкать. К морщинам добавится ещё всего лишь одна линия.       — У меня был шрам несколько лет назад. Вот тут, — указывает на место чуть выше виска, — но, как видите, и след уже простыл. Тогда отец, — запинается на этом слове, но быстро продолжает, — нашёл какое-то чудодейственное средство. То ли из Индии, то ли из Бразилии, я не помню. Вкупе с остальными мазями мне это действительно помогло. Кроме того, — Чонгук протягивает вперёд свободную ладонь, соблазняя самого себя, замирая в миллиметре от линии чужой челюсти. — Порез не такой глубокий. Очевидно, цели покалечить у них не было. И били они издевательски, и это, — Чонгук вспоминает тот ужасный кусок записи, который пересмотрел десяток раз. — Он не был сделан всерьез. Всё заживёт, правда, — не может себе отказать и касается этой истонченной кожи кончиками пальцев, не встречает сопротивления.       Юнги стискивает зубы, собирает всю волю в кулак, чтобы не поддаться этой нежности, не позволить пареньку понять, как его касания действуют. Он смотрит на Чонгука в упор, видит в его глазах радость даже от такой смешной по глубине близости, и это разбивает. Юнги помнит, как сам обнял его в ответ, помнит, как, несмотря на боль, ему нужны были чужие сильные руки на своём теле, помнит, как осторожен был с ним Чон. И как он мучительно ласков сейчас…       — Чонгук, — его имя за последние несколько минут Юнги произносит слишком часто, — не нарушай законы проксемики. Не касайся меня, не переходи черту, которую я провожу меж нами.       Вопреки своим словам, Юнги не дергается, не отворачивается, лишь продолжает плавиться, наслаждаясь секундами своего счастья, впитывая каждое касание, записывая этот момент на специальную кассету своей памяти.       — Не могу, — голос Гука неожиданно дрожит. — Не могу, господин Мин.       — Придётся, Чонгук, — Юнги перехватывает его пальцы, нарочно их сильно сжимает, опуская вниз, от своего лица отводя. — Я не хочу пускать тебя в своё личное пространство, — «но ведь уже пустил, чёрт возьми, я пустил!». — Верни мне телефон, пожалуйста. Кстати, Соён, надеюсь, не в курсе, что со мной?       — Нет, — Гук послушно отдаёт телефон, чувствуя, как горят от касаний его пальцы. — Сказал, что мне стало плохо и я уехал домой, а про вас она не спрашивала.       — Отлично, ей сейчас не нужно волноваться. Надо придумать для неё другую версию. Если что, тебя рядом, конечно, не было. Скажу, что упал с лестницы.       — А как же лицо? Рана характерная.       — Порезался о лежащий осколок. Тем более, как ты сам сказал, рана неглубокая. А сейчас позвоню своим помощникам. Как-никак, кто-то из них через несколько часов должен будет выступать на заседании от моего имени.       — Но сейчас три утра! Они разве не спят?       — Ничего, это работа, — Юнги смело набирает нужный номер, уже через три гудка слыша на той стороне сонный голос.       Чонгук садится в кресло, устало откидываясь назад. Он боялся, что придётся удерживать Мина от самопожертвования, от того, чтобы он вопреки словам врачей пошел на суд. Но Мин Юнги не пятнадцать, и у него в приоритете вовсе не мифическое «так надо», а своё здоровье и спокойствие.       Реакция господина Мина на всё происходящее пусть и куда спокойнее того, что представлял Гук, но в эту мягкость упакована самая отборная горечь. Его слова, его взгляд, его просьбы подумать о себе и найти другого — всё это лишь добавляет очков в и без того переполненную копилку. Пошли он его на три буквы, скривись он от отвращения, ситуация стала бы куда проще. Мин же думает о его чувствах, пытается вразумить, и это привязывает сильнее. Чонгук слушает его усталый голос фоном, каждое придыхание про себя отмечает, и, против воли, медленно засыпает, укрытый надеждами и чужим тёплым взглядом.              Взгляд Хёрин меняется, когда Юнги, услышав звук открывающейся двери, поворачивается полностью. Он знает, куда она смотрит, прекрасно понимает, почему её слова застревают внутри. Хосок заходит следом, тоже замирая.       — Дружище, привет, — он, очнувшись, подходит к койке и ставит пакет с ароматной едой на тумбочку. — С этого момента передвигаешься только на лифте, договорились?       — Я думал, ты предложишь носить меня на руках, — улыбается сквозь неприятные ощущения Юнги.       — О, боюсь, Хёрин воспримет это неправильно.       — Я буду не против, — девушка тоже улыбается, подходя ближе и накрывая ладонь Юнги своей. — О Холли мы позаботились, твоя домработница не оставит его без внимания, не беспокойся.       — Спасибо. Я рад, что мне есть, на кого положиться. Как Соён? По телефону её голос звучал чересчур встревоженно, ситуация того не стоит.       — У неё гормоны, — отмахивается Хёрин. — Хорошо, что Чимин уберегает её от визита сюда.       — Да, ей лучше не видеть пугающую картину, — соглашается Хосок. — Понимаю, повреждения не такие серьёзные, но выглядит всё весьма…впечатляюще. Самочувствие как?       — Ну, живой, как видите, — Юнги хмыкает. — Хотя последние два дня были тяжелыми. Сейчас лучше.       — Почему ты не сказал сразу? — Хёрин, несмотря на внутренние усилия, поднимает голос. — К чему эта скрытность, если в итоге всё равно всё всплыло?       — Мне нужно было время наедине с собой.       — Хёрин просто очень переживает, — Хосок смягчает их диалог, — да и все мы. Ну ты даёшь! Тихушник. Вот так вот пропадёшь — и ищи тебя по всей Корее. Хорошо хоть Намджун помог.       — Оправдываться не буду, не дождётесь, — говорит шутливо, но все понимают серьёзность этих слов.       — Юнги, — Хёрин сжимает его пальцы, — какие прогнозы?       — Всё хорошо, правда. Рёбра срастутся, мне просто нужен покой и уход, синяки сойдут, голова тоже на место встанет. Пара-тройка недель, и буду в строю. А рана на лице, — он затрагивает тему, которую деликатно боятся завести его собеседники, — возможно, затянется без яркого шрама, если буду за ней грамотно ухаживать. Порез не глубокий. Но никто ничего не обещает.       — Что ж, главное, что твоё тело в порядке. А шрамы лишь украшают мужчину, так что об эстетике не думай, — успокаивает его Хёрин.       — И не думаю, — врёт Юнги. — Только курить, блин, больно. Кожа натягивается, рана тревожится.       — Отличный повод бросить эту дрянь, согласись, м?       — Хосок, для меня бросить курить всё равно что тебе бросить пить белое сухое.       — Смертельно?       — Именно. Так что я готов к боли, если она ведёт меня к тому, что мне нужно.       Они говорят долго, гости стараются максимально отвлечь Юнги от того, что испытывает его тело. Вместе радуются выигранному делу по HealthPlus, вместе обсуждают Виена, вместе не удерживаются от комментариев к последним новостям. В какой-то момент Юнги и правда чувствует позабытое спокойствие, оно теплом разносится по телу, очищает и разум от всех переживаний.       Но посещение неизбежно завершается, и в конце концов одинокая ночь накрывает Мина лавиной воспоминаний, смешанных с невозможностью и мучениями. Его гложет допущенная слабость в момент, когда сила нужна была больше всего на свете. Его убивают мысли о Чон Чонгуке, о тепле его кожи, о трепете его касаний, о его взгляде, смотрящем куда-то даже глубже души.       Чонгук пишет ему без остановки. Пишет, пишет, но на ответ у Юнги не хватает мужества, которым он обычно гордится. Не в этой ситуации. Он чувствует себя потерянным, как корабль без компаса и штурмана, дрейфующий в бескрайних водах неопределённости. Внутри него настоящая буря — не просто метания между желаниями и ожиданиями, а настоящая схватка с самим собой, изощренная, мучительная. Заведомо проигранная.       Никогда Мин Юнги не думал о мужчине в таком ключе, да и в целом планировал эту дверь в неизведанный мир оставить закрытой. Чонгук в неё не вламывался, не срывал её с петель мощным ударом. Он осторожно подбирал ключи, и в один момент сердцевина замка поддалась. Юнги поддался.       Воспоминания о том, как он когда-то уверенно шёл по жизни, уверенно из раза в раз делал выбор, теперь кажутся иллюзией. Всегда ли только девушки занимали его мысли? Всегда ли только их он считал привлекательными? Может, влечение к мужчинам было и раньше, просто оно подавлялось, потому что не вписывалось в устоявшуюся реальность?       Кто ты, Мин Юнги?       Впрочем, что бы он ни понял о самом себе, прав на Чонгука у него нет. Парень должен жить нормальной жизнью, должен развиваться в свободной стране, должен быть рядом с тем, кто не побоится взять его за руку на публику. С тем, кто не побоится самого себя. Сердце разрывается от боли, Юнги чувствует то, что, казалось бы, давно позабыл.       Мин Юнги любит.       Его смех, его руки, такие нежные и сильные, его голос, от звука которого сразу хочется улыбнуться. Его порой глупые смс, его желание быть рядом, его забота, его внимание к деталям, да даже его сталкерство. Земная гравитация и правда умудрилась сломаться несколько дней назад — Юнги был в его объятиях, и ему это понравилось.       Если любишь, отпусти. Так, видимо, говорят только люди, которые никогда никого не любили. Мысль о том, что скоро Чонгук улетит от него, раздавливает, она невыносима. Но и просить его остаться будет слишком эгоистично. Что он ему даст, кроме смешков окружающих, кроме собственной неопытности в подобных отношениях, кроме проблем с явно осуждающими друзьями, кроме болящих колен и россыпи седых волос на подушке? Кроме того, что не сможет быть с Чонгуком всю его жизнь, даже если будет молить об этом все три тысячи богов?       Утром Юнги просыпается от его запаха, клокочущего ноздри. Тяжелые сигареты, привкус сиропа из подаренной коллекции и, как ни странно, скрытые ванильной вуалью нотки пачули. Юнги молча наблюдает, как Чонгук, захлопнув дверь, замирает с большим букетом в руках.       Белые, чёрт их возьми, акации. Юнги чувствует, как мурашки пробегает по его измученному телу, но всё же улыбается.       — Сам выбирал или кто подсказал?       — Сам, — Чонгук делает шаг, — забыл признаться, что на языке цветов я тоже свободно говорю.       — Отлично, а я притворюсь, что не знаю, — Юнги смотрит на него в упор.       — Как пожелаете, — Гук подходит совсем близко, осторожно оставляя букет на тумбочке у изголовья. Чуть позже медсестра принесёт под него вазу. — Я пришёл сказать, что сдал билеты, — для Юнги это звучит, как свист пули. — Не улечу, пока Вас не выпишут, пока лично не пойму, что с Вами всё хорошо.       — Об этом и речи быть не может, — резко отвечает Юнги. — Слышать этого не желаю.       — Я уже всё решил, — Чонгук уже почти привычно опускается на колени, утопая в глазах, истончающих весьма понятную злость. — Просто захотелось сообщить.       — Чонгук, — Юнги пытается его испепелить, — у тебя контракты, у тебя День рождения, у тебя другая жизнь, не смей делать из меня якорь. Что мне ещё нужно сказать, чтобы ты отвернулся от своих чувств?       — Нет таких слов, господин Мин, — Чонгуку чудится, что через металлический голос Юнги пытается пробиться и какое-то иное, необъяснимо мягкое чувство.       — Какой же наглый, — цокает. — Либо ты забываешь о своих чувствах, либо забываешь обо мне. Поверь, я могу, — «но не хочу, не хочу!», — полностью исключить тебя из своей жизни. Ты не услышишь от меня ни слова.       — Это угроза?       — Это предложение. Мы можем быть друзьями, можем переписываться, я подам тебе руку и даже приобниму при встрече. Но слышать о любви я более не желаю. Кажется, просил позволить любить, да? Я много думал. Благо, времени навалом. Позволяю. Люби. Но это чувство тебя испепелит.       — Пусть, — Чонгук ощущает себя большим глупцом, но точно и самым счастливым из них.       — Пусть, — соглашается Юнги, — только улетай сейчас, я прошу. Пожалуйста, — еле сдерживается, чтобы это действительно не слышалось мольбой. Юнги сжимает лежащие под одеялом кулаки, хоть это и больно, но только так можно остановить себя от касания, только так можно не попытаться взять его за руку, притянуть к себе, обнять так крепко, чтобы без сожаления сломать ещё пару рёбер, чтобы чувствовать биение его сердца своим…       Чонгук смотрит на него, такого измученного внутренними переживаниями, и корит свою эгоистичность. Сколько он пытался сдерживаться, сколько раз одёргивал себя, чтобы не сказать, и всё равно сдался, всё равно чувства раскрыл, как самый последний слабак! Это неизменно дарит боль и Юнги, а Чонгук знал, знал, что так будет! Неужели его любовь такая? Неужели ей не удалось остаться светлой, тихой и неизвестной? Обличив её в слова, Чонгук всё испортил. Но что делать, если через край чувства переливаются, если их так много, что даже страшно?       — Хорошо, Юнги, — осекается, впервые называет его по имени вслух, и это ощущается безумно странно, но так правильно, так естественно. Чонгук не исправляется, лишь облизывает губы, словно бы пытаясь почувствовать произнесённое на вкус. — Я возьму новые билеты и сделаю так, как нужно. Вернее, — хмыкает, — как Вы просите. Я и без того слишком многое себе позволил. Пора и честь знать.       — Пора, — Юнги сглатывает комок, застрявший в горле.       Мин поворачивает голову в сторону. Акации насмешливо за ним наблюдают. Символ тайной, неземной, чистой любви, символ сожалений. Растение, часто использующееся для изготовления успокоительных, сейчас Юнги вовсе не успокаивает.       Чонгук не спрашивает. Этот этап пройден. Он слегка отодвигает одеяло, ровно настолько, чтобы освободить чужую сжатую ладонь. Юнги сдаётся, распускает кулак, и Чонгук припадает к тонкой коже щекой, даря свой жар, давая почувствовать свою мягкость, свою преданность, свою нежность. Несколько секунд, кажущиеся для обоих вечностью, и правда слишком долгие для близости друзей. Но Чонгук лишь рад, а Юнги ни за что не посмеет прекратить это первым.       Чон словно пытается им максимально пропитаться. Осмелев, он в забытьи начинает осыпать чужие костяшки невесомыми касаниями влажных губ, и тут Юнги уже не выдерживает, одёргивает руку, прижимая её к груди. Дышит рвано, чувствует приятное тепло в груди и пытается это скрыть, но Чонгук больше списывает его реакцию на возмущение.       — Извините, — словно бы наконец приходит в себя, резко встаёт, сам себя заставляя отойти подальше, так, чтобы не было соблазна снова коснуться.       — Уходи, — Юнги не убирает руки, так и замирает, смотря на него, как загнанный зверь. Он и правда загнан, но собственными чувствами. — Напиши, как приземлишься в Лондоне.       В этот раз по-английски уходит Чонгук. Видимо, заранее пропитывается городом, который по нему сильно соскучился. Юнги не плачет, хотя стоило бы оросить места его поцелуев слезами. Может, тогда они перестали бы так сильно гореть?              Горит табло «пристегните ремни». Чонгук послушно выполняет указание, хотя так хочется встать с места, выбежать, вернуться назад, забив на всё. Но в здании аэропорта нет Мин Юнги. И на соседнем кресле тоже. И там, в Лондоне, тоже его не будет.       Он остаётся в его памяти, в его сердце, в закрепленном диалоге, в каждом ещё не испробованном сиропе, в полюбившемся пачули, в рассказах Соён и матери, в помятой сигарете, в распечатанной фотографии, спрятанной меж страниц любимой книги. В его заметках. В его боли.       Мы не всегда любим тех, кому от наших чувств хорошо. У любви слишком много условностей, чтобы её одной хватало для счастья. Чонгук плох в математике, но и ему понятно, что любые его чувства, умноженные на встречный «ноль» от Мина, равны нулю.       Приземлившись, первым делом Гук пишет ему. Воздух в Лондоне такой тяжелый и гадкий, может, потому что его никогда не вдыхал Мин Юнги? Он ведь не касался этой земли, не смог подарить городу свой аромат, не осветил бренную серость своей улыбкой.       Тусовка в честь его Дня рождения кажется фарсом. Чонгук присутствует здесь лишь оболочкой, мысли же его то и дело возвращаются к краткому «Вот тебе и 24. Поздравляю!». Для Гука этот день значит лишь одно: теперь между ними условно не девятнадцать, а всего восемнадцать лет, пусть лишь до марта. Но так спокойнее, так приятнее, так проще.       Бесконечные друзья и коллеги пытаются его растормошить, и он в конце концов сдаётся, выпивая несколько шотов подряд. Ему удаётся увлечься танцем, чувствовать потребность двигаться максимально легко и вальяжно, и постепенно алкоголь позволяет действительно расслабиться.       Несколько дней назад он трепетно целовал руку любимого, а теперь его самого, зажатого меж крепких тел, то и дело пытаются коснуться пьяными губами, и это кажется кощунством, чем-то неправильным, грязным. Он сбегает от обретающей слишком высокий накал ситуации на балкон. Ещё весной он бы откликнулся на заигрывания, позволил бы себе обмякнуть в чужих руках, но внутри на подобное блок.       — Извини, что сразу не подарил, — неожиданно слышится сбоку. — Тебя сегодня сложно застать в одиночестве.       Чонгук испуганно дёргается, хоть и узнаёт голос. Он поворачивается в сторону, натыкаясь на пристальный взгляд дымчатых глаз Ким Тэхёна. В этом фиолетовом шёлковом костюме он и правда выглядит умопомрачительно, а вот светло-голубая коробочка, которую он осторожно протягивает, больше вызывает в Гуке страх, чем восхищение.       — Можно было и без подарка. Мы не друзья, и ты уже меня наградил своим визитом.       — Перестань, — Тэхён, однако, вовсе не смущается, — это мелочь, — он открывает коробку, а Чонгук открывает рот.       — Нет, я не могу это принять, это не мелочь, и нам обоим это известно, — Гук отталкивает протянутую руку. — Этот браслет стоит как новая, пусть и не самая крутая, машина. Не нужно.       — Знаешь, пока тебя так долго не было в городе, я удивительно чётко заметил, что мне стало не на кого смотреть, — признаётся Ким.       — Поэтому ты решил зайти в мой инстаграм, да?       — В том числе, — усмехается. — Ну а с браслетом мне будет легче найти тебя в толпе. Кроме того, ходят слухи, что мы с тобой играем за одну команду.       — Ты тоже увлекаешься футболом? — Чонгук строит из себя дурака, хоть и прекрасно понимает контекст.       — Ну, скажем так, наблюдать за спортивными мужчинами я не против.       «Где ты был три месяца назад? Почему не спустился ко мне со своего Олимпа четыре месяца назад, когда я не был влюблен, когда в моём сердце ещё было для кого-то место? Почему я вижу в тебе лишь человека, который хочет увидеть оголённым моё тело, а не душу?», — думает Гук, душимый отчаянием.       — Гук, ты тут застрял? А, ой, — друг Чонгука, Крис, осекается, увидев Ким Тэхёна, и тут же уважительно кланяется ему, вспоминая выученные особенности корейской культуры.       — Я как раз собирался вернуться, — Чон цепляется за это спасательное появление, оставляя Тэхёна на балконе (и в оцепенении).       Несколько часов позже, когда вся состоящая на половину из алкоголя сотня людей разбредается по забронированным номерам отеля, Чонгук, выйдя из душа, слышит лёгкий стук в дверь. Он хмурится, но, посмотрев в глазок, открывает.       Один из служащих отеля передает ему огромную корзину цветов, и среди ярко-красных бутонов Чонгук сразу замечает ту самую коробочку от Тиффани. Оставшись один, он читает прикрепленную записку, а потом выставляет цветы в коридор, чувствуя отвращение.       Размашистым почерком Ким Тэхён написал: «номер 412, прямо над твоим. приходи, если с цветами угадал».       Но не угадал ни с чем. Ни с браслетом, ни с цветами, ни с тем, что хочется Гуку.       Он лежит на слишком большой для одного кровати и пальцами выводит на простыне замысловатые узоры. Лишь слишком громкий звук от пришедшего смс выводит его из транса. Между ними восемь часов, сейчас у Юнги обед, и мысль о том, что он мог бы быть сейчас рядом, в той кофейне у офиса, слишком тоскливая.       «Надеюсь, день прошёл великолепно. Надеюсь, ты был в нём счастлив»       Тоже два предложения, тоже десять слов, но какие разные эмоции они вызывают, как по-разному на него влияют! Чонгук улыбается, смотря в светящийся экран, и чётко понимает: ему нужно закурить. Ведь там, в девяти тысячах километров от него, Мин Юнги тоже наверняка чиркает зажигалкой.       А на утро счастливая горничная найдёт в номере, прямо посреди расправленной постели, свои самые большие чаевые в жизни: короткая записка с пояснением, что гость это оставил не просто так, и распахнутая коробочка с браслетом из титана, золота и россыпи бриллиантов.