Проксемика

      Чонгук поправляет спадающий с плеч белоснежный халат, ёжась от дуновения ветра. Юнги передаёт ему сигарету, и они, вразрез с привычкой, вовсе не избегают прикосновения, нарочно друг к другу тянутся. Курить после него, касаться фильтра, только что обнимаемого его губами, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Конечно, у Гука осталась сигарета со дня свадьбы Соён и Чимина, но она слишком потрепана. Он касается её редко, только тогда, когда тоска по Мин Юнги становится абсолютно невыносимой (то есть примерно дважды в день).       Проспав несколько часов в больничном коридоре, они оба кажутся помятыми, а засохшая кровь Соён на одежде служит едким напоминанием о случившейся трагедии. Чонгук старается отвести тему, рассказывает истории, но Юнги всё равно выглядит слишком загруженным, и это ожидаемо.       Чонгук не может переварить всё, что поселилось в его голове за последний день. Да какой там день — счёт идет на часы. Признание Юнги, падение Соён, вскрывшаяся правда о её прошлом — всё это мечется по сознанию Чонгука, пытается найти своё место. Но принять всё разом он, конечно, не в состоянии.       Ему искренне жаль подругу. Внутри всё разрывается от боли, когда он представляет, как сильно она страдала все эти годы, как её случившееся сломило. И ведь только Чимина она смогла к себе в итоге подпустить, ему смогла довериться! Чонгук внезапно вспоминает разговор с подругой Соён, Суджин, на свадьбе. Тогда она упоминала, что родители Соён практически сошлись десять лет назад по неизвестной причине, однако сейчас, с рассказом Юнги, всё действительно окончательно проясняется. Кажется, он тоже упоминал об этом, но Чонгук не уверен, ведь тогда эмоции от истории на время вывели его из реального мира.       С пробуждением города на Юнги сваливается слишком много людей, желающих знать, что произошло. Конечно, поломанная лестница в доме и лужа крови у её основания вызывает определённые вопросы, но Юнги, не желая объясняться сам, то и дело передаёт трубку Чонгуку, который не против его хоть немного разгрузить. Новость доходит и до Джису. Если всех остальных удаётся уговорить не приезжать, матери не прикажешь.       Меньше всего сейчас Юнги хочется видеть бывшую жену, но он признает, что право быть здесь у неё не меньше, чем у него. Чонгук сейчас — воплощение участия и заботы, и даже не скажешь, что у него, вообще-то, тоже пострадал близкий человек. Его внимание заставляет сердце Юнги таять, и то, что он не перетягивает одеяло на свою боль, не собираясь тягаться с отцовской, очень сейчас ценно.       Поедая сухой куриный сэндвич и запивая его самым отвратным кофе в своей жизни, Юнги всё равно на мгновение ощущает счастье. Ведь рядом, ровно с таким же гурманским набором, сидит Чонгук.       — Да уж, это тебе не вчерашний рождественский приём, — Гук делает очередной укус.       — Ну, берём, что есть. Когда Соён придёт в себя и ей станет хоть чуть-чуть лучше, я тебя обязательно накормлю самым вкусным ужином. Обещаю.       — Жду с нетерпением.       Для Чонгука это звучит как приглашение на свидание, и он прячет улыбку, неуместную для больничных стен, за стаканчиком кофе.       — Помнишь, мы однажды с тобой говорили про предательство? — говорит Юнги после долгой паузы.       — Конечно, — Чонгук почти каждый их разговор помнит.       — Теперь, когда ты знаешь больше, я могу тебе рассказать всю правду, всю историю того, как я однажды предал себя. Тогда после изнасилования Соён прошло пару месяцев, и мне в адвокатской фирме вручили дело, от которого меня тошнило, но за которое я в итоге взялся. Отчим изнасиловал свою падчерицу. Если быть точнее, изнасиловал и убил. Ей было восемь лет. Этот ублюдок хотел именно меня, и он меня купил. Чонгук, снимки тела той девочки до сих пор у меня перед глазами, не бывает ни дня, чтобы я о ней не думал.       — Помню, ты говорил, что сумма была заоблачной, — Чонгук внимательно смотрит в чужое лицо, пронзенное болью и стыдом. Он понимает, почему ещё Юнги такой загруженный всё это время — ему невольно пришлось вспомнить о собственной сделке с дьяволом, и это явно разрывало его изнутри настолько, что молчать сил не осталось.       — Да. Я успокаивал себя тем, что эти деньги вложу в будущее Соён. На них я в том числе купил ей квартиру, ту, в которой они с Чимином сейчас живут. Но больше не смог заниматься уголовкой. Меня тошнило от самого себя.       — Знаешь, Юнги, — как же ему нравится так свободно называть его по имени! — Не взялся бы ты, взялся бы другой. Преступление было уже совершено. Ты не стал соучастником от того, что представлял интересы ублюдка в суде. Уверен, и до этого случая жести хватало.       — Хватало, да, не спорю. Просто именно это дело затронуло мою свежую рану, но я всё равно не смог отказаться. Деньги для меня тогда оказались важнее принципов и морали.       — Я думал, что только беспринципные адвокаты добиваются успеха.       — В некотором роде так и есть. Сейчас я тоже не всегда честен.       — Ну вот. Всех маньяков, насильников и убийц кто-то вынужден защищать. Так же как кто-то лечит буйных пациентов, кто-то ухаживает за сумасшедшими и одинокими стариками, кто-то отмывает бездомных, кто-то вывозит мусор и кто-то разгребает квартиры, в которых помимо хозяина полно всякой живности. Грязная работа должна быть выполнена. Даже конченные преступники, к моему сожалению, не теряют своих человеческих прав.       — Не пытайся меня оправдать, я знаю, что поступил, ужасно.       — Я и не говорил, что одобряю. Но всё случилось так, как случилось. К тому же, деньги, полученные с одного мудака, направились на то, чтобы сделать лучше жертве двух других. Это разве не справедливо?       — Об этом я не думал, — Юнги поджимает губы. — Может, и правда, некий баланс во Вселенной.       — Юнги, Юнги! — по коридору слышатся шаги. — Юнги, где Соён, как она?       Ким Джису, запыхавшаяся, выглядит очень встревоженной. Она даже не замечает Чонгука, полностью сосредотачивая своё внимание на бывшем муже, от которого ждёт хоть какой-то информации.       — Она в реанимации, пока не очнулась. Врачи говорят, состояние стабильное, но тяжёлое.       — Какого чёрта, Мин Юнги? — она, кажется, звереет. — Какого чёрта ты её не уберег? Это правда — она споткнулась на той злосчастной лестнице? — Джису, разъярённая, не дожидается ответа и начинает отчаянно бить руками по груди Юнги.       — Успокойся! — Чонгук впервые слышит такой властный голос, у него аж мурашки по спине пробегают от интонации Мина. — От твоего воя ничего не изменится.       — Это ты виноват, ты! Она в опасности из-за тебя! И наш внук тоже, — Джису продолжает свои глупые удары, вымещая злобу на единственном, кто, по её мнению, этого заслуживает.       — Прекратите, — Чонгук не выдерживает, подходя к ним и заслоняя Юнги собой, успевая получить даже парочку толчков от не успокаивающейся женщины. — Это несчастный случай, господин Мин не толкал свою дочь с лестницы и ему так же плохо, как и Вам. Будет лучше, если Вы будете винить во всём судьбу, а не кого-то лично.       — Чонгук, ты вообще не представляешь, что такое — боль родителя, и не тебе со мной разговаривать, — Ким Джису пытается отмахнуться от него.       — Там не только Ваша дочь, но ещё и моя подруга, и жена моего друга. Поверьте, мне тоже хочется кричать, но уж точно не на господина Мина. Подумайте, действительно ли Соён хотела бы, чтобы её родители пытались сейчас друг с другом вконец рассориться?       Джису затихает, отпускает руки. В словах Чонгука она видит зерно разума, но злость её ослепляет. Как удобно, что у такого чувства есть вполне чёткая цель, и как не хочется от этого отказываться! Но она смотрит на разбитого Юнги, и ей, на удивление, вовсе не хочется его добивать. Судя по всему, он действительно страдает и без её усилий.       — Хоть какие-то прогнозы есть? — она говорит спокойным голосом, забывая о распирающем её недовольстве.       — Пока ничего. Оба живы, — сухо отвечает Юнги. — Намджун попросил одного из своих друзей, опытного врача, приехать проконсультировать, и он уже пару часов не покидал ординаторской. Вместе с остальным персоналом они решают, что делать дальше.       — Господи, как ей помочь, как сделать так, чтобы она не страдала, — Джису шепчет это сама себе, и глаза её бешено мечутся из стороны в сторону. А потом она резко начинает плакать, взахлеб, громко, не сдерживаясь.       Мин Юнги безразлично смотрит на рыдания бывшей жены. Чонгук, наблюдая за этой сценой, приоткрывает рот. Слёзы Ким Джису ужасающи, они пронизывают его насквозь, и даже самый чёрствый человек от них, наверное, расчувствовался бы. Но ни одна мышца на лице Мин Юнги не движется. Он словно бы с садистским удовольствием любуется её горем, и Чонгук внезапно проводит параллель с самим собой. Ровно так же он смотрит на любые попытки Сонхва вызвать у него хоть каплю жалости, на его попытки снова общаться, как ни в чём ни бывало.       Видимо, у каждого в этом мире есть история с человеком, которого, как ни пытайся, ни за что не простишь. Если бы Сонхва плакал перед ним, Гук бы точно смеялся. Есть те, кто не заслуживает твоего снисхождения. И пусть ноша обиды на твоих плечах тяжела, с ней реально научиться ходить, да даже бегать марафоны. В то время как прощение, казалось бы, такое нужное, может стать камнем, утягивающим на дно.       Госпожа Ким вынуждена успокаивать себя сама, она, не переставая всхлипывать, быстро скрывается в дверях ближайшей уборной. Чонгук подходит к Юнги, осторожно, боясь отвержения в этот напряженный момент, укладывая ладонь на его плечо. Благо, его не отталкивают, однако и явное желание продолжить какой-то контакт не проявляется. Чонгук понимает, и понимает Юнги так, как только способен понимать один человек другого.       — Эта женщина и в свои пятьдесят восемь будет продолжать играть драматичного подростка, у которого кругом все виноваты, — Юнги кидает презрительный взгляд в сторону двери, за которой сейчас находится его бывшая жена.       — Она очень хорошо выглядит в свои годы, — не сдерживает замечание Чонгук.       — Да, Соён повезло с генетикой.       — Я в шоке, что она так себя повела, — Гук неодобрительно качает головой.       — Спасибо, что вступился, — Юнги приподнимает уголки губ, находя в этой ситуации хоть что-то хорошее. — Но, возможно, она и права. Я не знаю, кто во всём виноват, но сейчас просто искренне хочу, чтобы со здоровьем моей дочери и внука всё было хорошо. Если признание вины поможет, я готов взять всю на себя.       — Не поможет, Юнги, не поможет. Все мы виноваты каким-то образом. Это трагическое стечение обстоятельств.       Джису возвращается к ним, и её красные глаза не скрывают и доли горя. Вся она, кажется, обращается в скорбь, словно бы судьба дочери предрешена, словно бы она уже её оплакивает. Но Чонгук сдерживает рвущиеся колкости. В конце концов, каждый имеет право страдать по-своему, это не повод для осуждений.       — Я навещу Чимина, — объявляет Чонгук, дожидаясь паузы в пустой беседе. — Господин Мин, Вы, кажется, хотели переодеться, поедете со мной?       — Нет, Чонгук, — Юнги неожиданно мотает головой из стороны в сторону. — Проверь Чимина, возвращайся, и потом я доеду до дома.       Чонгук сперва теряется от такого ответа, а потом понимает: родителям нужно пострадать вдвоём. Он забирает с поста медсестры свой телефон, который был некоторое время на зарядке, и с тяжелым сердцем покидает стены больницы, считая секунды до того, как снова окажется в пределе досягаемости Мин Юнги.       — У тебя тоже дежавю? — тихо спрашивает Джису, садясь на соседнее кресло.       — Да, — признаётся Юнги. — Я помню, как мы сидели на полу и пили пронесенный тайком соджу, — слегка улыбается. — А ведь все знали, что мы пьём, медсестры проходили мимо, отворачивая глаза!       — Они, пожалуй, понимали, что мы имеем на это право.       — И мы имели.       «Не только право, — думает Юнги. — Мы имели надежду на воссоединение, мы имели прошлое, настоящее и будущее, мы имели семью, имели когда-то одну фамилию, имели любовь, пусть и не совсем нормальную».       Юнги поворачивается в сторону Ким Джису, рассматривает её профиль. Несмотря на признаки старения, она кажется ему такой же красивой, как и тогда, почти двадцать пять лет назад. Ему всегда нравилась в женщинах её грация, он всегда искал в каждой её изящество, её черты. Хёрин — лучшая копия из тех, кого он к себе подпускал. Но внезапно Юнги осеняет: а почему именно подобное он жаждет найти, если первая любовь не увенчалась успехом? Зачем он снова и снова хочет зацепиться за женщин, похожих на ту, что его разбила? Это ли не слепая тяга к разрушению?       Откровение приводит его в замешательство. Возможно, именно поэтому близость Чонгука, ко всему прочему, так пугает. Он совсем не похож на Ким Джису, ни одной чёрточкой лица, ни единой особенностью характера. А, быть может, только так, максимально отстранившись от прошлой ошибки, и есть шанс получить счастье.       — Тогда ты тоже винила меня, — вспоминает Юнги. — Почти так же набросилась с упреками. А ведь ту неделю Соён изначально должна была быть с тобой.       — Знаю, — Джису шумно выдыхает. Ей неловко. — Знаю, и никогда себе этого не прощу.       — Как и я не прощу себе эту лестницу. Я ещё до твоего появления здесь успешно себя винил, не переживай, — Юнги хмыкает, отворачиваясь.       Он слишком долго откладывал ремонт и своего сердца, и этой чёртовой ступеньки. Дотянул. Постоянно думал, что можно обойтись и так, что это никому не повредит, но вот, жизнь показывает, что у его беспечности есть вполне себе реальные жертвы. С лестницей предвосхитить трагедию не получилось. Может, это предупреждающий сигнал к тому, чтобы уж точно заняться сердцем? Чтобы никто больше не пострадал?       — А помнишь ту ночь? — Джису понижает голос, словно тут кому-то есть до них дело.       — Помню, — Юнги снова смотрит на неё. — К сожалению.       — Это грубо, Юнги, — женщина усмехается.       — Как есть. Лучше бы её не было.       — Неужели я тебе так противна?       — Ким, — называть её чужой фамилией всё ещё дико, — Джису. Не в противности дело. Мне просто жаль, что мы тогда на кой-то хер разворошили прошлое.       — А я не жалею. Ты навсегда останешься моим лучшим любовником.       — Конечно, — Юнги издаёт истерический смешок. — Ты же меня для себя выковала, для себя учила.       — Юнги, — Джису становится очень серьёзной. — Ты не был ребёнком. Тебе было восемнадцать, когда всё случилось. Снова ты говоришь об этом так, словно я какая-то педофилка.       — А как это ещё назвать? — Юнги теряет свою холодность. — Джису, ты за столько лет меня так и не услышала! Ты была моим преподавателем и имела надо мной власть! Напомнить, каким образом появилась Соён, м? — он практически кричит, да так сильно, что Джису приходится неловко кланяться проходящим мимо работникам.       — Прекрати, — почти шипит она.       — Ты постоянно меня затыкаешь, когда поднимается эта тема. Да мы не обсуждали прошлое дольше минуты уже лет девять! Ты, видимо, боишься, что я позволю себе сказать то, что тебе не нравится.       — Это потому, что ты всё коверкаешь! Ты говоришь так, что я чувствую себя чудовищем.       — Ну, пора открыть глаза и посмотреть в зеркало, — Юнги практически выплёвывает эту фразу. — Джису, да, мне было восемнадцать, но у меня кроме тебя не было никого. Ни единого партнера, не считая нескольких поцелуев! Я не знал, как должны работать отношения, не знал, что правильно, не знал, как ставить границы. Ты пользовалась мной, а когда на горизонте появилась молодая соперница, привязала меня к себе ребенком. Какая адекватная женщина достанет презерватив из мусорки и вольёт в себя его содержимое? Не удивлюсь, если даже не один раз. А всё ради чего, ради чего? Ради того, чтобы через год отворачиваться от меня, словно я — испорченное мясо?       Звук пощечины похож на хлопок. Юнги хватается за щёку, ощущая, как сильно горит кожа. Он с ужасом смотрит на Джису, которая прижимает ладонь к себе с таким же страхом в глазах. Она понимает, что удар получается слишком сильным: у самой кисть гудит.       — И снова вместо честного ответа по фактам ты делаешь всё, чтобы меня заткнуть, — Юнги улыбается сквозь боль. — Какая же ты жалкая.       — Да! Да! Я самый плохой человек в мире, — Юнги хочет закатить глаза, ведь прекрасно знает, что это одна их любимых фраз манипуляторов. Однако дальше Джису его удивляет. — Я влюбилась в тебя, как девчонка, с ума сходила от того, как ты смотришь на меня. Ради тебя носила ту юбку с разрезом, ради тебя организовала те дополнительные занятия. Но ты себя вообще видел? Юный бог. И сейчас сердцеед, шрамы, морщины — тебе всё ни по чём. Как я млела от твоего внимания, как упивалась тем, что ты мой! Это было настоящим счастьем. Но что я сделаю, если влюбилась я в мальчика, а рядом со мной стал расти мужчина? Я пыталась обсуждать это с психологами, но уходила на середине сессий.       — Ты никогда не говорила об этом, — Юнги и правда удивлен, что ей на это не всё равно.       — Зачем говорить, если ничего не получается? Я и сама не знаю, Юнги, что со мной. Может, у меня и правда отклонения. Ты ведь помнишь моих, — она сглатывает, — любовников. Я словно пыталась напитаться вашей молодостью, купалась в юности. А ты уже был отцом. Ты не вписывался в ту категорию, к которой меня влекло. Ты не остался беззаботным.       — Но ты сама меня таким сделала, — возмущается Юнги. — Ты сама мне навязала отцовство и ответственность вместе с ним.       — Я ошиблась, Юнги, — она собирается с духом. — Извини, извини, что испортила тебе жизнь, извини, что мучила тебя. Прости, — Джису прячет лицо в ладонях, потому что нет у неё сил больше смотреть на него.       Впервые в жизни она просит у него прощения. Юнги сражен, Юнги рад, но Юнги напуган. Неужели она говорит это всё сейчас, потому что думает, что больше они, не связанные Соён, никогда не увидятся? Нет-нет, такого она точно не может предполагать. Тогда есть шанс, что и правда устала носить маску святой невинности.       — Почему ты раньше никогда не извинялась? Почему одёргивала всё разговоры?       — Если я себя не прощаю, разве ты сможешь? — она выпрямляется, бросая на него жалостливый взгляд.       — Получается, ты выбрала и дальше делать мне больно вместо того, чтобы попытаться залатать хоть что-то. Десять лет назад я бы тебя простил.       — Десять лет назад я ещё не признала своей вины.       Они смотрят друг другу в глаза, будто окунаются в омут памяти. Столько счастья и столько горя между ними, столько боли, столько ушедшей в небытие любви, а ещё столько упрёков, обиды и раздражения. Джису продолжает видеть его юным первокурсником, таким светлым, добрым, сияющим — таким, каким она его сломала. Есть в ней сожаления о своём выборе, есть злость, но порой одержимость не просто нас слепит, а лишает всех органов чувств и разума заодно. Вспоминая, копаясь в своих прошлых решениях, она до сих не может понять, почему всё сложилось именно так. Зачем, зачем ей понадобилось беременеть? Она просто не выдержала тех взглядов, которые Юнги бросал на однокурсницу. Чёрт, как же уязвима была её самоуверенность, как мало было нужно для того, чтобы её пошатнуть.       — Может, я и правда чудовище, — Джису грустно улыбается. — Но я поступала так, как велело мне сердце. Кто же знал, что оно у меня такое глупое.       — Моё тоже. Видимо, поэтому нас и свела судьба, — Юнги отводит взгляд о неё. — Знаешь, ненавидел тебя, но всё равно искал похожих. Мазохист.       — Мазохист, — соглашается Джису. — Таких, как я, тебе нужно держать от себя подальше.       — Совет, конечно, очень своевременный.       Выяснение их отношений прерывается появлением врача. Оба они затыкаются, обращаясь в слух, пытаясь уловить надежду на лучшее даже через интонацию. Когда им разрешают пройти в отделение, Юнги, несмотря на нежелание близости, всё же успокаивающе берёт Джису за руку. Она сжимает его ладонь в ответ, благодаря за этот маленький, важный жест, помогающий ей сейчас передвигать ноги.       Они чувствуют опору друг в друге, несмотря на шаткость личных отношений. У Юнги всё ещё горит щека от удара её руки, той самой, которую он сейчас так крепко держит, и есть в этом нечто символическое. Он не простил, нет, конечно, нет. Но ему легче от того, что и она себя не прощает.       Когда поднимаются жалюзи, Джису еле сдерживает рыдания. Они смотрят на свою любимую дочь через плотное стекло, видят, как яростно приборы борются за её жизнь, рассматривают, как поднимается и опускается её грудная клетка. Только это окончательно подтверждает, что она жива, что не всё потеряно. На лице — обработанные ссадины, пальцы на виднеющейся им руке перемотаны. Как рассказывает доктор, она сломала четыре, по два на каждой кисти, потому что, падая, обвила живот руками, пыталась хотя немного смягчить урон, наносимый ребёнку. Конечно, от всего это не спасает, но на большее тогда она не была способна.       Юнги отпускает руку Джису, позволяет ей подойти ближе к стеклу, прижаться к нему, пытаясь рассмотреть все раны, нанесенные Соён, рассмотреть каждый доступный участок кожи. Он вспоминает о том, какой хрупкой дочь казалась по сравнению с больничной койкой в двенадцать. Сейчас она выросла, окрепла морально и физически, однако от ран не защищен никто. Это не всегда человек, но всегда обстоятельства.       Куча «если бы» ничего не изменит. Правильно сказал Чонгук: всё случилось так, как случилось. Можно долго обдумывать возможные варианты развития событий, а можно направить эту энергию на то, чтобы двигаться дальше. Юнги наблюдает за обеспокоенной Джису, за недвижимой Соён и, наконец, расправляет плечи.       Его жизнь явно была бы хуже без Соён, без этого лучика света. Такая сильная, красивая, добрая и любящая — он взрастил в ней всё лучшее, что только мог. И если, оглядываясь назад, представить, что её рождения не случилось, Юнги не хотел бы жить такую жизнь. Ни за что, ни за какую любовь, ни за какое спокойствие. Ни за какую яркую молодость.       Пусть Джису и не оплот морали, пусть она никогда не сможет искупить перед ним свою вину, Юнги знает, что не бывает событий полностью плохих и полностью хороших. Прелесть жизни в том, что она многогранна, на неё можно смотреть под разным углом и видеть разное: красное, чёрное, белое, да радужное в конце концов.       Он обдумывает всё, когда они, напитанные эмоциями, возвращаются в коридор. Там, переминаясь с ноги на ногу, уже ждёт Чонгук, взволнованный их отсутствием. Юнги встречается с ним взглядом и понимает: наверное, не поговорив с Джису, он бы не смог подпустить его к себе ближе. Мину просто необходимо было получить хоть какие-то разъяснения, чтобы закрыть, в конце концов, дверь, из которой вечно неприятно сквозит. В идеале — поставить на неё замок и выкинуть ключ, но Юнги знает, что находится не в сказке. Джису всегда будет маячить в его жизни, в конце концов, их связывает больше, чем безликое прошлое. Недалеко, за плотным стеклом, лежит их настоящее и будущее.       — Я думал, что-то случилось, испугался, — тараторит Чон. — Постарался максимально быстро вернуться, чтобы ничего не пропустить. Чимину плохо, я уговорил его лечь спать, потому что он за всё время так и не уснул.       — Сумасшедший, — выносит вердикт Юнги, качая головой. — Пусть отдыхает. А мы только что видели Соён.       — Как она? — Чонгук хмурит брови, замечая на щеке Мина, свободной от шрама, весьма характерное покраснение.       — Всё ещё без сознания, стабильно, — отвечает Джису. — Она выглядит лучше, чем можно было представить. Но всё равно измучена.       — Главная опасность сейчас на ребёнке. Но самое страшное для них обоих позади.       Они снова садятся рядом, каждый погруженный в собственные переживания. Чонгук не спрашивает, что случилось, но складывает в уме царапину на щеке и большое кольцо на правой руке Ким Джису. Снова Мин Юнги получает удары тогда, когда его нет рядом. Пора привязать к себе, потому что видеть его травмы — больнее, чем получать их самому.       Чонгук предлагает всем развеяться, прогуляться до ближайшего кафе, которое он заприметил по дороге от Чимина, но Джису категорически отказывается покидать больницу, сама меж тем практически выпроваживая их обоих. Она понимает, что Юнги может доверить ей это импровизированное дежурство, и хочет, чтобы он ненадолго переключился. Это самое малое, что она может для него сделать.       Не то что бы кто-то её активно уговаривал составить компанию. Скорее, остальные выдохнули с облегчением, понимая, что откупятся коробочкой с едой на вынос. Забирая из гардероба пальто, они ступают в декабрьскую прохладу.       — За что она тебя ударила? — не выдерживает Гук, как только они выходят с территории больницы.       — Блин, я думал, что уже не так заметно, — Юнги поднимает ладонь, касаясь пострадавшей щеки. — Бывшесемейные разборки, не обращай внимания.       — А если серьёзно?       — Если серьёзно, то за правду. Мы говорили с ней о прошлом, — Юнги, хоть и умеет это делать, врать ему не хочет. — Я предъявил ей за её ошибки, она обиделась. Но уже извинилась, если тебя это волнует.       — Конечно, волнует. Рукоприкладство — последнее дело, даже если нет аргументов.       — Говорит тот, кто почти всю жизнь занимается боксом и кто на моих глазах побил троих людей.       — На ринг выходят те, кто сами готовы к бою, это другое. А что до тех троих — это исключение, а не правило. Они тронули того, кто мне дорог больше всех.       — Чонгук, — Юнги вздыхает. — У тебя, как и у меня, исковерканные представления о морали.       Кафе оказывается простым, явно рассчитанным на посетителей больницы. Какое-то время они ожидают свободного столика и успевают за эти минуты осознать, насколько голодны. Утренний сэндвич — ерунда в сравнении с ароматами, дразнящими сейчас нюх. Они быстро заказывают, не забывая про еду для Джису, и снова погружаются в радость общения друг с другом.       — Сегодня, кажется, день откровений, — Чонгук проскальзывает рукой по столу, так, чтобы едва-едва дотронуться кончиками пальцев руки Юнги. — Потому что мне тоже есть, что рассказать.       — Мы друг друга прямо-таки балуем, — Юнги хмыкает, тоже чуть двигая рукой, чтобы сделать прикосновение ощутимей. Чонгук ему слишком нужен, он не готов терять ни секунды близости.       — Это всё дух Рождества, не иначе, — у Чонгука мурашки по спине пробегают. Мин Юнги трогает его руку посреди кафе! — Так вот. С самого детства я занимаюсь боксом, да, это была воля отца, которой я с удовольствием подчинился. Нападать целью никогда не было. Просто уметь защищаться, — Чонгук отпивает лимонад из принесенного стакана. — Но был момент, когда защититься я не смог.       — Попался сильный соперник?       — Нет. Я просто не понимал, что защиту нужно выставлять.       Чонгук отводит взгляд в сторону и прикусывает нижнюю губу, словно обдумывая, стоит ли говорить, и тогда Юнги окончательно понимает, что с ним хотят поделиться чем-то глубоко личным. Он не торопит, молчаливо ждёт, зная, как много сил требует открытие души.       — Всё началось на первом курсе. Чен был таким ярким, таким классным, что я просто не мог его упустить. Мы сошлись через месяц, до этого флиртуя, как сумасшедшие, — усмехается. — Ох, как он был внимателен, как заботлив, просто не описать словами. Все нам завидовали, а Чимин восхищался. Мы быстро съехались, не желая расставаться. И я даже не понял, в какой момент это началось. Он мог больно схватить меня за руку, неосторожно толкнуть, больно ущипнуть. Дать пощечину. Это редко оставляло следы, и я старался не зацикливаться, думая, что это нормально, что я надумываю. Его могло вывести, что угодно. Он кричал, вымещал на мне недовольства и ревность, и его агрессия нарастала. Позже начались серьёзные побои, — Юнги, услышав это, накрывает его ладонь своей и поджимает губы. Чёрт, это не то, что можно было ожидать. — Чен так извинялся, так умолял его простить, и я прощал. Оправдывал его плохим днём, погодой, астрологическим прогнозом. Синяки стали появляться и на лице. А это моё все. Тогда в модельном кругу даже ходили слухи, будто бы я участвую в подпольных боях, и я не стремился их опровергать.       — Чонгук, то, что ты рассказываешь, уму непостижимо, — Юнги больше не может сдерживать свои эмоции, он тянется через стол, свободной рукой касаясь щеки зажатого от неприятных воспоминаний Чонгука. — Это лицо никто не смеет портить.       — Иронично звучит, учитывая, что сейчас творится на твоём собственном, — Чонгук имеет в виду лишь последствия пощёчины, но тут же осекается. — Я не про шрам, нет, нет, не думай даже!       — Я и не подумал, — успокаивает его Юнги. — А вообще, можешь считать, что принимаю все удары на себя.       — Больше не надо, — улыбается Чонгук, наслаждаясь тем, как чуть шершавые пальцы гладят его кожу. В этом спокойствие. — Я очнулся, когда визажистка перед очередной съемкой отбросила кисточку, сказав, что просто не в силах это замазать. Я посмотрел в зеркало и увидел. Там были и сходящие синяки, и свежие, налившиеся кровью. Я был не человеком, а пёстрой палитрой. Это продолжалось почти год, многие пытались меня вытащить из этого дерьма, но я в него пустил корни. Чимин в итоге помог мне съехать, забрал меня к себе, пока у жильцов в моей собственной квартире не закончился срок аренды. С того времени я очень остро реагирую на любое проявление насилия. Да, это не вяжется с моим увлечением боксом, но, как и говорил, это другое.       — Человек — набор странным образом уживающихся противоречий, — заключает Юнги, с сожалением убирая руку от его лица. Лежащую ладонь он тоже отодвигает. Еда на столе, и им обоим нужно ею насладиться сполна, не перебивая это удовольствием от касаний. — Я всегда поражаюсь, как много боли можно найти в чужих историях. Никогда бы не подумал, что ты такое пережил. Хорошо, что это осталось в прошлом. А с этим, — Юнги хмурится, вспоминая имя, — Ченом вы потом пересекались?       — Да, мы продолжали вместе учиться, но он со временем понял, что ко мне лучше не лезть. Моя первая любовь, — Чонгук прожёвывает горячую лапшу, — тоже подарила мне синяки, жаль, что до меня дошло только со второго раза.       Юнги не притрагивается к палочкам, наблюдая за тем, с каким аппетитом ест Чонгук. Он знает, что случаи насилия над мужчинами встречаются, но видеть лично его жертву так странно. Любить Чонгука становится куда более ответственной задачей. Юнги не должен задеть ни единой раны, не посметь нанести по неосторожности новой, даже душевной. Тем более душевной. Юнги понимает, что не самый идеальный человек для этого, но он готов постараться. Им с Чонгуком пора узнать, что без боли — тоже реально, тоже хорошо.       — Мне очень, очень жаль, Чонгук, — Юнги всё ещё не может начать есть. — Я понимаю, такое не может пройти мимо без последствий. Нетерпимость к насилию — не самое худшее, что ты мог вынести из этой истории, — он замолкает на несколько секунд, притрагиваясь всё же к остывающей лапше. — Получается, тогда, на парковке, ты из-за меня поступился своими принципами?       — В тот момент они перестали для меня существовать, — отвечает Чонгук.       — Спасибо. Снова.       — Прости, что не успел. Снова.       — Один-один, — Юнги смеётся.       И уходить не хочется. Тепло беседы и вкусные запахи пригвождают к стульям, заставляют растягивать время так, как только можно. И как нельзя тоже. Но их островок спокойствия слишком мал, чтобы топтаться по нему вечно. Они берут обед для Джису и неспешным шагом возвращаются.       Юнги обращает внимание, как громко скрипит снег под ногами. Подумать только, он познакомился с Чонгуком в лютый зной, а сейчас идёт с ним рядом в тёплом пальто и понимает, что хочет увидеть его в каждый сезон, каждый день его брать за руку и гулять, несмотря на погоду. Сердце Юнги — мягкое, тёплое, совсем не соответствует окружающей среде. И не должен он испытывать счастье, когда его любимая дочь лежит в больничной палате.       Но он испытывает.       Ведь человек — набор противоречий.