Проксемика

      Чонгук снова переплетает их пальцы, снова сжимает ладонь, снова останавливает его, чтобы притянуть для кроткого, но такого нужного поцелуя. Юнги не протестует, не отстраняется, не пытается спрятаться от чужих взглядов. Он наслаждается моментом и тем, что здесь, в толерантном обществе, никому до них дела нет.       Так странно не бояться, так странно просто быть собой, Юнги напитывается этим чувством, ощущая, будто бы перерождается в кого-то нового. Это неописуемо. Свобода, оказывается, так вкусна! Они не могут друг от друга оторваться, и в туалет, кажется, будут ходить вместе, так и держась за руки, но Юнги и не против. Он готов слиться с Чонгуком, стать сиамскими близнецами, чтобы никогда в жизни больше не ощущать той удушающей боли от разлуки.       Говорят много, сумасшедше много, так, словно до этого были связаны обетом молчания. Юнги извиняется без преувеличения сотни раз, и уже Чонгук вынужден его просить забыть, как будет «прости» и на английском, и на корейском (у Юнги в запасе ещё семь тысяч мировых языков, он справится с ограничениями, правда).       Гук не верит. Он снова и снова его касается, снова проматывает в голове тот болезненный диалог и пока не может отойти от разрушающего состояния, в котором существовал больше двух недель. Боль въелась ему под кожу, и ей требуется тысячи поцелуев, чтобы исчезнуть навсегда. Благо, это лекарство Юнги точно может ему подарить.       Они гуляют по Лондону, Мин и не замечает его серости, потому что ослеплен яркостью улыбки Чонгука и теплом, вернувшимся в сердце ровно в тот момент, когда любимые руки ответили на объятия, несмотря на обиду.       — Это моё любимое кафе, — Чонгук открывает ему дверь, пропуская вперёд.       Юнги понимает его особенность ещё до того, как входит, но антураж внутри просто сносит крышу и умножает без того позитивные эмоции в десятки раз. Детали, вдохновленные их любимым миром Гарри Поттера, настолько греют душу, что она буквально плавится, делает Юнги ещё мягче, чем он и без того стал рядом с Чонгуком.       Они надевают предлагаемые на входе мантии и галстуки факультетов — ребячество, но почему нет? Множество фигурок персонажей, тематические книги, плакаты, витражи, волшебные палочки, летающие метлы — у Юнги почти кружится голова от изобилия мелочей, которые хочется поскорее изучить. Они делают заказ и почти на полчаса пропадают из реальности, рассматривая каждый стеллаж, прикасаясь к волшебству, так искусно и с любовью созданному. Юнги вовсе забывает, зачем они сюда пришли, но урчащий живот Чонгука всё же отвлекает его от очередного яркого стенда.       Мин всего второй день в Лондоне, но здесь, рядом с Чонгуком, всё без промедлений становится каким-то родным и понятным. Юнги ловит себя на мысли: улетать не хочется, совсем. В Сеуле всё, что дорого его душе, его друзья, его семья, его работа, но Лондон… Лондон дарит ему спокойствие, возможность быть самим собой без страха осуждения, без неловкости. А это бесценно.       — Как Соён? — Чонгуку неловко от того, что он забрасывает в последние дни не только самого себя, но и близких. Моральных сил написать подруге после такого долгого отсутствия он пока что не накопил, а переживать меньше не стал.       — Всё в порядке, всё стабильно. Даже не верится, что месяц назад она была на волоске от… неприятности.       — Как ты ловко перефразировал «смерть».       — Чонгук! — Юнги смотрит на него осуждающе.       — Иногда вещи можно называть своими именами.       — Я не хочу ставить свою дочь и смерть в одно предложение, окей?       — Уже поставил. Вот только что.       — Не беси, Чон Чонгук. Хотя я всё равно не имею права на тебя злиться, — Юнги цокает, но не перестает поглаживать его колено под столом.       — Ладно, согласен, лучше со смертью не шутить, — Гук делает глоток сливочного пива. — Я просто в очередной раз задумался о том, как часто ты преуменьшаешь переживания, как скрываешь то, что происходит внутри. «Неприятность» — это неподходящее слово для того, что произошло с Соён. Это был пиздец. И это вовсе не тот-кого-нельзя-называть. Все твои страхи и проблемы имеют право быть названными. Чем чаще ты их озвучиваешь, тем проще тебе самому, понимаешь? Пока они сидят внутри, у них есть над тобой власть. Как только произносишь, как только делишься с кем-то, они уже не кажутся такими жуткими.       — Прочувствовал это, когда смог поделиться с друзьями переживаниями насчет подлянки от Тэхёна, насчет того, что могу потерять тебя навсегда, — Юнги делает долгую паузу. — Ребята мне правда очень помогли, я без них не справился бы. Может, и правда стоит перестать бегать от разговоров, а начать видеть в них исцеление.       — Я всегда буду рад тебе выслушать. Даже если сам накосячу — жалуйся, Юнги, пожалуйста, не молчи.       — Вообще-то я привык изливать всё в дневник.       — Хм, я могу себе сделать тату «Diary» на груди, если хочешь. И кодовый замок поставим.       — Тебя ведь итак никто кроме меня не откроет, верно?       — Ага, у меня же доступ по отпечатку губ, — Чонгук наклоняется к его лицу, дразня непозволительной для общественного места близостью. Юнги в отместку ведёт ладонью от колена выше, не собираясь останавливаться на бёдрах и весьма настойчиво его гладя. — Тш, спокойнее.       — Я максимально спокоен. Чего не скажешь о тебе, да? — Юнги, довольный быстрой реакцией, хмыкает, но руку всё же убирает.       — Улыбаешься, как довольный кот.       — Ага, так рад твоему стояку, что не могу иначе.       — Юнги! — Гук шикает на него, осматриваясь и проверяя, не привлекли ли они чьё-то внимание.       — Ты же сам попросил называть вещи своими именами. Разве нет? — Юнги наигранно хлопает глазами, изображая святую невинность.       Чонгук ухмыляется, прекрасно понимая, что его поймали в его же ловушку. Забавы Юнги радуют, от этого на сердце тепло. Он оживает, они оба оживают — боль, заполняющая сердца, постепенно отступает. И пусть именно Юнги научил его не прощать, Чонгук всегда будет готов оправдать любое его действие и пощадить.       Обдумывая произошедшее, он начинает думать, что Мин буквально сделал всё возможное в той ситуации, которая образовалась, причем так быстро, как только мог. И пусть эти семнадцать дней показались ему бесконечной пыткой, по сути плата за совместное счастье оказывается не такой уж и большой. Юнги пожертвовал частью нервных клеток их обоих, но, благо, не зря.       Даже в той пучине боли Чонгук не переставал его любить, а сейчас его душа, лишенная груза обид и злости, и вовсе летает от чувств где-то на уровне седьмого с половиной (потому что седьмое — уже пройденный этап) неба. Касаться его, чувствовать родной пачули, буквально въевшийся под кожу Юнги, слышать голос, обращенный к нему одному, видеть во взгляде преданность и обожание… Чонгук купается в ощущениях и наполняется безмятежностью, восполняет все дефициты гормонов счастья одним-единственным человеком.       Целый день отдавая прогулкам, вечером они буквально валятся в кровать без сил, но даже в таком состоянии Юнги притягивает его к себе, прижимая ближе, обнимая со спины и целуя в макушку, в шею, оголенное плечо — везде, куда его губы могут дотянуться. Чонгук улыбается в полудреме, ощущает мурашки, запускаемые по телу каждым касанием губ, и засыпает, укутанный в любовь.       На следующий день ему приходится буквально соскрести себя с кровати, ведь желания покидать такие тёплые объятия просто нет. Но он понимает, что пора возвращаться на работу, пора навёрстывать упущенное и приходить в себя. Надо закрывать все долги перед этим агентством, чтобы со спокойной душой перевести всю свою деятельность в корейское.       Спящий Юнги кажется ему милейшим котёнком. Чонгук позволяет себе наслаждаться им несколько минут, а потом не удерживается и осторожно касается выцветающего шрама кончиками пальцев. Каждый раз, вспоминая тот вечер, он начинает себя ненавидеть. Если бы он не лез, если бы не выкупал то злосчастное парковочное место, если бы предвидел, если бы не взбудоражил Мин Юнги своим признанием, если бы ехал быстрее! У каждого из нас в закромах найдётся своя личная коробка тяжёлых «если». Гук знает, что Юнги его не винит, но он делает это за двоих. Нет, шрам не ужасный, не глубокий и уже даже почти увядший, но состояние Юнги в тот момент, его слабость, его неподдельная боль и тёплая кровь, его беззащитность — всё это убивает Чонгука изнутри. В тот день он первый раз его коснулся, впервые обнял, но это воспоминание никогда не будет по-настоящему радостным, никогда не лишится привкуса яда.       Оба они натворили дел, оба обжигались и обожгли, но какая разница, если все дороги в итоге ведут друг к другу? Чонгук улыбается, наклоняется к его лицу и осторожно целует в лоб, понимая, что пора идти собираться. Юнги резко открывает свои глаза, смотрит на него в упор, а потом тоже приподнимает уголки губ.       — Это остаток сна или я могу сказать доброе утро?       — Доброе утро, Юнги. Приятно приходить к тебе во снах даже тогда, когда ты буквально обнимаешь меня всю ночь.       — Мне ведь всегда мало, знаешь?       — Знаю. В этом мы схожи.       — Душ?       — Душ.       Чонгук утягивает его, ещё полусонного, с собой в ванную. Он настраивает горячую воду, так, как им обоим комфортно. Пока он наклоняется к кранам, Юнги не упускает возможности и нагло, абсолютно жестоко нападает, так, что Гук от неожиданности даже издает какой-то нечленораздельный визг.       — Ты такой голодный, что решил, будто моя задница — это отличный завтрак? — Гук смеется, поворачиваясь к нему и помогая лишиться остатков спальной одежды. — Откусил бы и не заметил.       — Я готов её съесть и на завтрак, и на бранч, и на обед, и на ужин.       — И как снэк?       — Ага, а ещё десерт, полдник и сонник, — Юнги прижимает его к себе, так, чтобы их члены соприкасались. — Чон Чонгук, если что, я не только её готов съесть, а всего тебя. И я действительно оголодал за это время.       — Взаимно, Юнги, — Гук наклоняется к его лицу, трепеща от такой громогласной ненасытности, ему безумно приятно чувствовать себя желанным и ощущать, как каждая клеточка напитывается чужим влечением, таким откровенным и густым. — Залезай.       Юнги снова отмечает про себя, что оба они предпочитают ванне душ, и даже эта мелочь ему кажется важной и правильной. Не обращая внимания на горячий водный поток, Юнги вжимает его в стену, исступленно и до невозможности жадно целуя, стремясь прочувствовать каждую трещинку на губах, каждое движение влажного языка. Этот поцелуй вовсе не похож на те, что они дарили друг другу в течение последних дней, нет, сейчас они сплетаются воедино, прекрасно понимая, что пойдут дальше. У Чонгука в душе ураган, его тело буквально тает под натиском, пылает, и дело вовсе не в обжигающей воде — вся вина исключительно на Мин Юнги, на его страсти и желании.       Чонгук обнимает его в ответ, цепляется за сильные руки, не может насытиться, мало, блять, как же мало. Его так распирает от чувств, что он выплескивает их на чужом теле: гладит, царапает, вжимает свои пальцы, пытаясь проникнуть внутрь, будто это возможно. Хотя для них, кажется, всё и правда возможно.       Ещё несколько месяцев назад Чонгук и подумать не мог, что будет так близок с Мин Юнги, но вот он, в Лондоне, в его квартире, в его душе и в его рте, хозяйничает, потому что и правда имеет право. Каждое касание — искра, каждый вдох — лишь ужасная причина оторваться от единения, каждая секунда — прекрасная вечность.       Когда Юнги идёт с поцелуями ниже, Чонгук запрокидывает голову, цепляясь одной рукой за полочку, другую же без промедлений погружая в чужие отросшие влажные волосы. Слюна Юнги кажется куда горячее почти кипящей воды, его рот обволакивает член Чонгука мучительно медленно, почти издеваясь. Гук стонет, позволяя себя истязать, позволяя Юнги делать всё, что он, чёрт подери, хочет. Несмотря на неопытность в этом деле, Мин старается так, что от одного этого осознания можно без промедлений кончить, но Гук искренне старается продержаться, лишь бы ощущать это как можно дольше. Юнги впивается пальцами в его мощные бёдра, чтобы не проскользнуть коленями по влажному мрамору, и насаживается глоткой на член, пытаясь как можно осторожнее прятать зубы, кайфует от того, как Гук сжимает волосы на его голове, направляя, как он без стеснения матерится, как стонет. Горячая вода стекает по спине Юнги, но она кажется буквально ледяной на фоне того, какой пожар у него вспыхивает внутри в тот момент, когда соленая сперма наполняет его рот. Он впервые не сплёвывает, впервые глотает эту вязкую жидкость, а Чонгук не позволяет ему прийти в себя, притягивает наверх, и целует, целует, целует.       — Я хочу твой член в себе, — Гук шепчет ему в губы, — хочу, я кончу второй раз, просто трахни меня тут.       — Чонгук, — Юнги усмехается, продолжая его обнимать и явно давая понять, что физически готов. — Ты же знаешь…       — Не надо твоих отговорок про бесконечную растяжку, презики и смазку, блять, нет у меня здесь ничего. Но есть ты и твой член, который прямо сейчас должен быть во мне. Иначе я за себя не ручаюсь. — Чонгук сам уже заводит руку назад, смело входя в себя двумя пальцами и издавая максимально провоцирующий на действия стон.       — Какой ты наглец, член тебе мой подавай, — целует его шею, прикусывая, — много хочешь.       — И много получу. Трахни меня, — почти приказ, но Юнги от этого лишь забавно. — Мин Юнги, ты не был во мне больше двадцати дней, имей совесть!       — Что, думаешь, анальная девственность восстановилась?       — Девственности не существует. А моё желание вполне реально. Блять, если ты продолжишь болтать и не войдешь в меня, я тебя покусаю.       Юнги старается отогнать свои установки про долгую подготовку на задний (весьма забавно) план. Он и сам в исступлении от желания, но боязнь сделать больно его перевешивает. Однако сейчас, когда Чонгук буквально умоляет, сдерживать себя просто больше невозможно. Он заменяет пальцы Гука своими, позволяя ему вжиматься сильнее и целовать распухшие от члена губы, позволяя царапнуть себе шею в момент добавления третьего пальца.       — Блять, — шепчет Гук, — Юнги, прошу, пожалуйста, — он тянет свободные руки к его члену, наслаждаясь твёрдостью, смело касается, чуть сжимает.       Юнги вытаскивает свои пальцы, и Гук тут же разворачивается, снова доверяя тяжесть своего тела хрупкой полочке — он цепляется за неё, наклоняясь вперёд и прогибаясь так сильно, что у Юнги слюнки текут. Они очень кстати — нужно хоть чем-то смазать член, ведь вода, пусть и самая горячая, совсем не заменяет лубрикант. Юнги приставляет головку ко входу, и Чонгук шипит, подаётся навстречу, прося сразу, прося грубо и резко. Даже те пару минут растяжки его лишь раздражают, хотя забота, заложенная в них, конечно, лучше похуизма, с которым он не раз встречался в прошлом.       Впервые они занимаются сексом без защиты, и Юнги накрывают новые ощущения, несильно, но всё же отличающиеся от тех, что он получал через латекс. Он куда отчетливее чувствует внутреннюю текстуру прохода, наслаждается неприкрытым жаром и, что самое главное, его подцепляет доверие, которое он испытывает и которым его одаряют в ответ. Он уверен и в нём уверены — это ли не близость? Чонгук громко вскрикивает, тут же закусывая губу, но принимает его полностью, сантиметр за сантиметром.       — Всё хорошо?       — Да, не беспокойся, — шипит сквозь зубы, конечно, всё равно ощущая жгучую боль. Но именно её он и жаждал, именно на неё и нарывался.       Юнги достаточно быстро входит в раж, подгоняемый откликом Чонгука, его отдачей, его стонами и ругательствами, вылетающими изо рта с каждым резким толчком. Быть в нём — потрясающе, Гук из-за небольшой подготовки так сильно сжат вокруг него, что каждое движение получается с трудом, но этот труд — самая охуенная неоплачиваемая работка. Юнги крепко сжимает руки на его боках, помогая себе двигаться, насаживает его на себя до основания, наслаждаясь несдерживаемыми стонами. Пелена пара от горячей воды смазывает картинку, и это злит — хочется видеть каждый изгиб этого тела, лично следить за тем, как раз за разом толстый член проникает внутрь, вызывая бурю эмоций у них обоих. Жарко, сладко, страстно и жадно. Юнги знает, что долго не продержится, слишком велико его возбуждение было ещё тогда, когда солоноватая головка члена Гука толкалась ему в горло. Сейчас тот, со всей силы сжимая несчастную полку, грозясь вот-вот её вырвать, остервенело подаётся на встречу, ускоряет и без того по-животному грубый секс. Они забываются, каждый толчок получается почти что свирепым, диким. Чонгук снова безудержно ругается, а потом действительно вырывает сильными руками грёбаную полку, позволяя её содержимому шумно скатиться вниз, им в ноги.       — Забей, просто продолжай, блять, продолжай, — Гук чувствует резкое снижение темпа, а потому сразу же разочаровывается, но ненадолго, ведь Юнги его слушается, продолжает, действительно забивая на десяток упавших баночек.       Чонгук цепляется руками за скользкие стены, но получается плохо, он пытается найти опору, и Юнги, видя его метания, просто перехватывает рукой за талию, прижимая к себе и продолжая делать всё самостоятельно, трахая его почти на весу. Гук не привык быть безучастной куклой, но в этот момент ему плевать, он просто хочет кончить, а Юнги, остервенело задевающий его простату, явно именно это и планирует.       Они достигают пика с разницей в несколько мгновений, и сладостная нега, расплывающаяся по телу, почти что заставляет Чонгука упасть, благо, его всё ещё крепко держат. Внутри него растекается тёплая сперма — её много, видимо, Юнги даже не касался себя всё время их разлуки. Голова кружится от жара внутреннего и внешнего, Юнги с характерным хлюпаньем выходит из Гука, а потом разворачивает к себе и целует, увлекая их обоих ближе к потоку воды, чтобы наконец начать делать то, зачем они сюда изначально шли — мыться, конечно.        — Люблю тебя, — Гук целует его лицо, не обращая внимания на льющуюся воду, — как же люблю, — касается губами шрама, а затем сразу снова припадает к чужим губам, которые больше похожи на источник никотина, ведь так же быстро вызывают зависимость.       Юнги отпинывает от себя какой-то пластиковый флакончик и с наслаждением принимает каждое касание, каждый мягкий поцелуй.       — Слышал, в Англии жуткие счета за воду.       — Да, бешеные просто.       — Получается, самый дорогой наш секс?       Чонгук смеётся, не ожидая такого комментария, но потом всё же несколько раз кивает. Чёрт подери, что за размышления вообще в голове у Мин Юнги, как он к этому приходит и почему считает нужным озвучивать? Невозможный. Самый лучший.              Лучший. Чонгук убеждается в своём статусе, когда его появление в агентстве встречается чуть ли не фанфарами и фейерверками. Заместитель директора лично выходит его встретить и, совместно с его агентом, проходит по списку запланированных на ближайшие две недели съёмок. Про его пропажу все тактично молчат, благо, всё улажено в своё время Ким Тэхёном, но сейчас пора наверстывать упущенное, выжимать из себя максимум. Чонгук показательно уводит взгляд, когда визажистка, замечая свежие засосы на его шее, недовольно поджимает губы.       Его местный агент, Оливер, лишних вопросов не задаёт и работает чётко, почти механически. Невольно Гук вспоминает Минхо из Сеула, такого живого и забавного, и понимает, что скучает по их совместной деятельности. Примет ли тот его предложение о возобновлении сотрудничества, согласится ли перейти в другое выбранное Гуком из нескольких предложений агентство? Надо бы заняться этим вопросом, потому что впускать в своё пространство нового человека будет слишком сложно. Куда проще возобновить старые прочные связи, в которых всё было понятно и прозрачно, чем вслепую создавать другие.       Чонгук отрабатывает на максимум, меняет один образ за другим, позирует так, словно бы перерыва и не было. Он знает своё дело, умеет правильно подать себя, а потому вместо усталости лишь напитывается энергией, наслаждается вниманием, которым его одаривают все на площадке.       Тэхён появляется неожиданно, настолько резко, что даже сосредоточенный на камере Чонгук подвисает, теряется. Он глупо смотрит на Кима, держащего подставку с двумя стаканчиками кофе, и не может даже пальцем пошевелить. В любовной суете он успевает вычеркнуть из своей головы все мысли об этом человеке, все переживания за его судьбу, но вот он, собственной персоной. Конечно, никто из работников не смеет его остановить — несмотря на развернувшийся скандал, его имя всё ещё имеет влияние.       — Мы можем сделать перерыв? — Гук обращает свой вопрос больше к Оливеру, чем к присутствующему заказчику.       — Да, — агент бросает заинтересованный взгляд на Тэхёна, которого, конечно, не маскирует эта дурацкая кепка и тёмные очки. — Пятнадцать минут.       Это больше, чем Чонгук ожидал, и он стремительно идёт вслед за исчезающим в дверях Тэхёном. Они садятся друг напротив друга в огромной полупустой зоне коворкинга, в дальнем углу. На людях, но всё равно достаточно приватно, чтобы спокойно разговаривать.       — У меня пятнадцать минут.       — Я слышал, да. Уже четырнадцать. Это тебе, — передаёт стаканчик.       — Надеюсь, не приворотное зелье?       — Нет, к сожалению. Как ты любишь, куча сиропов и никакой лактозы.       — Спасибо, — Гук принимает напиток, и они невесомо касаются пальцев друг друга. Этого хватает, чтобы Тэхён дрогнул, но он быстро приходит в себя.       — Я хотел извиниться.       — Я тоже.       — Ты-то за что?       — За то, что Юнги перегнул палку. Ты это долго будешь расхлёбывать, а мы не чужие люди, чтобы я так просто перестал переживать.       — Ты не прав, Гук. Я виноват, и я получил по заслугам. Сейчас понимаю это, но тогда, — Тэхён морщится, словно от боли, — тогда мною двигала лишь одержимость. Признаюсь, видеть тебя в столь разбитом состоянии было тяжело, тяжело настолько, что я даже думал сам позвонить Мин Юнги, чтобы он приехал. Не получилось. Опередил.       — Тогда весь смысл твоих действий свёлся бы к нулю.       — Да, знаю. В этом и суть. Я…просто не думал, что ты любишь его так сильно. Что без него не сможешь и не захочешь существовать. Теперь знаю. И больше никогда не посягну на твоё спокойствие. На ваше, если быть точнее, — горькая усмешка.       — Я думал, ты захочешь мстить, разве нет? В твоём духе, Тэ, — Чон делает первый глоток, поражаясь тому, как прекрасен его напиток.       — Эта ситуация поменяла моё мировоззрение. Знаешь, Гук, мне так жаль, мне так чертовски жаль, — Тэхён смотрит на него с застывшими на глазах слезами. — Когда я увидел, что ты буквально ожил в его объятиях, мне стало так дурно, так тошно. Я столько делал для тебя, пытался вытащить из болота, но ни на что ты не откликался. Только он смог подействовать.       — Я не знаю, что на это ответить. Пожалеть тебя? Не могу.       — Нет, нет, ты не обязан жалеть или сочувствовать, просто мой психолог сказал, что мне лучше признать свои чувства перед тобой, раскаяться.       — Твой…кто? Психолог? — Чонгук чуть кофе не давится. — Я гнал тебя к нему последние несколько месяцев!       — Видишь, я дошёл.       — Прекрасная новость, Тэхён. Я надеюсь, что поможет тебе разложить все твои переживания по полочкам. Давно пора тебе взяться за своё ментальное здоровье.       — Сейчас стало меньше работы, — тупит взгляд, — так что есть время подумать о себе.       — Тэ, я горжусь тобой, ты молодец, ты справишься, правда, — Гук осторожно накрывает его руку своей, и этот жест значит для Тэхёна слишком много. — Я всё ещё зол на тебя, но я тебя не ненавижу. Ты поступил, как говно, будем честны, и где-то внутри меня всё ещё сидит неверие в это. Но в итоге всё хорошо, и пострадал только ты сам. Отдача замучила. Большой тебе урок.       — Да, действительно большой и очень суровый. Все те мои угрозы… Чонгук, я правда был готов лишить тебя моделинга, понимаешь? Видя тебя сегодня в кадре, я в очередной раз почувствовал к себе омерзение. Такого человека нельзя марать, нельзя отдалять от камеры.       — Ну, намерения — не действия. Я на своём месте.       — А я на своём. Всё заслуженно.       — Ты же не уходишь из бизнеса, а лишь понижаешь планку. Это не конец света. Если что, я скоро покидаю это агентство, могу тебя пристроить сюда.       — Мои основные нынешние контракты пока действуют, от меня отказались лишь элитные бренды, — Тэхён отводит взгляд, — а за употребление наркотиков, благо, наказания нет, лишь за распространение и хранение, какая коллизия, однако.       — Весьма удачно для тебя. Если что, я здесь за тебя словечко замолвлю, обращайся. Самого Ким Тэхёна примут с распростертыми объятиями.       — Спасибо. Правда, я очень благодарен, что ты не совсем отрекаешься от меня. А ты…уедешь, да? — Тэ боится слышать ответ. — За ним?       — Да. Через пару месяцев меня здесь не будет. И вряд ли я вернусь.       Между ними повисает недолгая пауза. Чонгук отодвигает в этот момент свою руку, потому что касание становится неловко долгим, а Тэхён слушает грохот своего сердца, распалённого тем, что совсем скоро Гука снова не будет рядом, и на этот раз окончательно. В голове мелькают все их разговоры, их ночёвки, их бесконечные тусовки, то, как Тэхён отпинывал от него ухажёров, как впервые коснулся языком его кожи на шее… Единственный поцелуй, который удалось урвать, и тот списан на пьяный бред, чёрт его дери! Тэхён смотрит на эти запретные губы, с сожалением отмечая, что они уже никогда не коснутся его собственных. Больших усилий ему стоит не произнести просьбу о прощальном поцелуе. Он сдерживает себя, хотя мольба рвётся изнутри, но он прекрасно знает, что этим лишь поставит точку даже в эфемерной возможности дальнейшего общения. Ему не простят эту вольность, не простят вмешательства, а потому о поцелуе с Чон Чонгуком он будет только мечтать всю свою оставшуюся жизнь, горько жалея о том, что так и не стал тем самым, не смог усмирить свою импульсивную натуру, не нашёл в себе силы обратиться к психологу раньше… Как много удручающих «если» в его коробке! А ведь правда. Если бы он начал действовать сразу, как почувствовал интерес, если бы больше работал над собой, если бы никогда не делал больно, если бы не был так одержим именно безумной идеей обладать, Чонгук был бы с ним, и этот криво замазанный засос на шее тоже был бы его творением.       Не все желания выполнимы, но за всё, что получаешь, приходится расплачиваться. Урок усвоен.       — Мне пора, — Чонгук делает последний глоток, — спасибо, кофе был потрясающим, а ещё мне, оказывается, нужна была небольшая передышка, — он встаёт из-за стола, равняясь с ним.       — Гук, — Тэхён не может встать и просто смотрит на него снизу вверх, — прости меня. Я знаю, что сейчас это нереально, но я буду ждать твоего прощения до последнего вдоха. Я люблю тебя, — цепляет его ладонь, своевольно, да, но ничего не может поделать с тягой. Тэхён осторожно касается горячей кожи губами, целуя единственным образом, что ему доступен, единственным, которого достоин. Чонгук не вырывает руку, а лишь продолжает смотреть на него, чувствует, как собственное сердце сжимается от жалости.       — Всего хорошего, Тэхён. Пиши, если что, — Гук мягко вытягивает ладонь из его захвата и возвращается в студию, оставляя после себя шлейф странного, необычного древесного аромата, который Тэхён, кажется, уже на нём чувствовал несколько раз.              Раз — Чонгук позволяет ему обвить свой корпус ногами.       Два — вытаскивает за алмазный стоппер анальную пробку.       Три — проскальзывает внутрь, заменяя собой новую силиконовую игрушку.       Юнги громко стонет, руками отталкивается от столешницы позади себя, двигается навстречу, сдувает со лба мешающую прядку и смотрит прямо ему в глаза таким голодным взглядом, словно хочет его трахнуть, уже трахаясь. Чонгук почти что рычит, не сдерживая скорость толчков, и цепляется зубами за его плечо, целуя и кусая нежную кожу, зализывая ранки и тут же делая новые. Ему нравится оставлять следы, нравится метить, нравится, как Юнги слегка шипит от его действий. Его светлые ноги ещё сильнее прижимают к себе, молят войти глубже, и Чонгук подчиняется, всаживаясь на всю длину. У Юнги искры из глаз сыплются, он даже царапает ногтями столешницу, а потом меняет позу, руками цепляясь за плечи, точно оставляя синяки от своего сумасшедшего захвата. Но Чонгуку, блять, в кайф, он бы дал ему оторвать или откусить от себя кусочек, разрешил бы себя съесть, лишь бы его ненасытный был доволен. Юнги мечется, его собственный член прижат к животу и сочится смазкой, а он в забытьи перебирает чужие волосы, грозясь вот-вот вырвать клок-другой, царапает спину, руки, стонет так, что у Чонгука даже уши краснеют. Так хорошо Чону не было ни с кем другим. Блять, да секс с ним почти что начинается с оргазма, а не заканчивается им!       С каждым разом он лишь убеждается, как сильно они подходят друг другу, как хорошо им рядом и как ужасна сама мысль быть порознь. Да Чонгук бы с радостью никогда не выходил из него, но он любит и чувствовать его член в себе, так что это, к горькому сожалению, всё же физически невозможно. Хотя он бы с радостью клонировал Мина при первой возможности, чтобы не лишать себя ни одной из граней удовольствия, которые они способны друг другу подарить.       Чонгук припадает к его губам, целует неистово, словно от этого зависит его жизнь, а затем переплетает их языки, проникая в рот. Горячо, влажно и жадно, Юнги тонет в каждом касании и чувствует жар там, внизу, где твёрдый член Чонгука проникает в него, раз за разом ударяя по чувствительной простате, совершенно чётко зная своё дело. Его распирает, его дурманит, его пугает, как же этого безумия не хватало телу. Он давно не устраивал сексуальные марафоны и наивно думал, что такого в его возрасте уже не будет, мол, страсть и либидо угасают, но Чонгук раскрывает в нём те грани, которых, казалось бы, и не могло быть. Чонгука хочется брать, ему хочется давать, а потом ещё, ещё, ещё и ещё — да он действительно может затрахать до смерти и глазом не моргнёт!       Они кончают в третий раз, оба уже без сил, и Чонгук без промедлений спускается вниз, чтобы слизать его сперму. Юнги этого жеста смущается, но позволяет юркому языку пройтись по своему животу, дрожа от каждого влажного мазка.       — Ты решил, что обойдёшься одним белком? Ужин успел остыть уже дважды. А я ведь так старался, Гук, — притворно обижается, когда тот возвращается наверх и снова осыпает поцелуями его шею.       — Ты на столе? На столе. Так что мой ужин — самый горячий на свете.       — Льстишь.       — Нет, я так вижу, — Чонгук чмокает его в лоб. — Хотя поесть нам всё же стоит, у меня маловато сил, — отходит, открывая окно и закуривая, но так и не сводя с него глаз.       — Интересно, почему же, — скорее себе под нос саркастично говорит Юнги, тоже ослабленный после нескольких раз. Он радуется, что в отсутствие Чонгука успевает закупиться в интим-магазине, но колени трясутся так, словно ему стоило бы зайти в аптеку.       Гук без слов передаёт ему подожжённую сигарету тоже, и они курят, смотря друг на друга в упор, полностью обнажённые и полностью счастливые. Оба уже давно закапывают идею бросить, пусть такие мысли и мелькали в разговорах, вот только зачем избавляться от жизненно необходимого из-за того, что кто-то считает это неправильным? Да, врачи постоянно говорят о последствиях курения, хотя вообще-то и все сто процентов людей, дышащих обычным воздухом, тоже умирают, так что разницы нет никакой. Привычка вредная, но такая нужная и любимая, и плевать, что там думают об этом остальные.       Сказать ли Юнги о разговоре с Тэхёном? Чонгук размышляет ровно одну затяжку, а потом выпускает эту мысль вместе с терпким дымом. Нет. Это остаётся в прошлом, и нечего терзать только-только начавшую затягиваться рану. Им обоим лучше навсегда забыть, что Ким Тэхён однажды вероломно покушался на их спокойствие. Есть только они, их любовь и будущее, которое пока что завешено дымом, но по крайней мере существует.       — Кстати, — Юнги сползает со стола, разминая уставшие ноги, — полку я починил, всё на месте.       — Значит, можно испытать результаты твоей работы? — Чонгук тушит сигарету и приближается к нему с весьма многообещающей ухмылкой.       — Чон Чонгук, нет, — Юнги кидает сигарету в пепельницу и оббегает стол, чтобы меж ними было хоть какое-то препятствие, — я устал, нам нужно поесть, успокойся, ты ведь не кролик! — он даже выставляет руку вперёд, но это вовсе не останавливает намерения приближающегося Чонгука.       — Юнги, ты завтра улетаешь, так что сейчас я готов обратиться хоть в кого, — подталкивает его к кухонному гарнитуру, наклоняется, носом гладя покрытую засосами шею. Он медленно начинает целовать нежную кожу, и Юнги тут же тает в крепких объятиях, сам запрокидывает голову назад и руками водит по телу, прижимается ближе, нагло соединяет их бедра. — Хотя ладно, нет так нет, твоё слово — закон.       Юнги ошарашенно наблюдает, как Чонгук отстраняется от него, ленивым шагом приближаясь к микроволновке, чтобы в очередной раз поставить разогреваться их еду. В моменте Мин чувствует себя обманутым, пусть он действительно сам протестовал. Но аппетит и силы ведь приходят во время еды…       — Чон Чонгук, не шути со мной — Юнги смотрит на его прямую спину. — В душ. Прямо сейчас, — звучит даже слегка устрашающе.       Гук глупо улыбается, прячет своё удовольствие благодаря тому, что вовремя отворачивается, а сам плавится под физически ощущаемым гневным взглядом.       — Господин Мин, Вы же устали, разве нет? — наигранно невинно отвечает он.       — Я тебе дам «господин Мин»! — Юнги приближается к нему, резко разворачивая. Его триггерит с этого обращения, которое словно разбивает меж ними землю.       — Дашь? Снова? Тогда пошли, — Чонгук затыкает его гневные ругательства поцелуем и действительно уводит в ванную комнату.       Проверять полочку, конечно.              Конечно, Юнги прекрасно понимает, что невозможно вечно находиться в состоянии медового месяца, но вид гулкого аэропорта вгоняет его в жуткую тоску. Всюду снуют люди, прощаются и приветствуют, болтают и молчат, спят, плачут, смеются, едят, а они с Чонгуком зависают у гигантского электронного табло, соединяя ладони. Юнги не хочет находить в списке нужный рейс, не хочет идти к стойке регистрации, он бы вообще просто так и простоял здесь, с ним, целую вечность, пока самолёт не взлетит без одного пассажира и не оставит его в Лондоне ещё на какое-то время.        — Сто девятнадцатая, — произносит Чонгук, понимая, что им всё же пора двинуться с места. — Пошли?       — Да, надо, — Юнги поджимает губы и запахивает пальто, словно бы ему холодно.       Гук управляется с его чемоданом, сам закидывает его на ленту, а Юнги получает посадочный талон и улыбается.       — Так что-то не так? — Гук тоже смотрит в талон. — Я брал тебе бизнес, мы вроде правильно зарегистрировались.       — Место 1K. Почти что JK.       — Господи, Юнги, — Чонгук с улыбкой притягивает его к себе и целует в макушку. — Даже не смотрел на это, просто хотел тебе место у окна.       — А снова преподнес себя.       — Ты становишься слишком романтичным.       — Старею.       — Ну тебя! — Чонгук шутливо тычет его в бок. — Какая старость, прекрати.       — Ты меня вчера назвал «господин Мин», разве нет?       — Я сделал это по приколу.       — Один-один.       — Невозможный, — Гук останавливается и буквально засыпает его лицо поцелуями, естественно, замечая довольную улыбку. — Тебе до старости как мне до профессора математики.       — О, ну тогда я спокоен, — Мин смеётся.       — Правда, Юнги, прекрати, мне каждый раз больно, когда ты так говоришь, — Гук становится куда серьёзнее. — Зайдём за кофе? — он кивает в сторону Старбакса.       — Да, пошли, надо тебе снова взять орехово-ирисный, пока у них не закончился промо-период.       — О, этот вкус просто невероятен, — Гук буквально закатывает глаза в предвкушении удовольствия, пока они встают в очередь. — Но всё же давай вернёмся к теме. Ты не старый, ты мужчина в самом расцвете лет, и уж я точно могу сказать, что ты ещё ого-го. И так будет долго. Я твоя молодость, Юнги, я тебя от твоей риторики про старение отучу, как бы ты ни брыкался.       — Я никогда не парился о проявлениях старения, меня не смущали мои морщины, изменения в теле, ставшие больными колени и всё прочее. Но ты и правда моя молодость, — Юнги снова сжимает его ладонь в своей. — Ты меня мотивируешь об этом задумываться, замедлять возрастные изменения, которые меня неизбежно настигают. Мне сложно не обращаться к этой теме, ведь совсем скоро я стану дедушкой. Понимаешь, Гук, это совершенно другой статус.       — Ты станешь молодым дедушкой, вот в чём суть. Ты прекрасно выглядишь, ты активно занимаешься спортом, ты успешен в работе, ты прекрасен, — наклоняется в уху и переходит на интимный шёпот, — в сексе. Так что тебе в итоге не нравится? Цифра в паспорте? Господи, мы можем сделать поддельный, если тебе станет легче.       — Не говори такого юристу, пожалуйста.       — Ты и сам не гнушаешься грязных методов, так что не нужно строить здесь святую невинность.       Они делают заказ и садятся за свободный столик в ожидании напитков.       — Наверное, во мне всё же сидит страх. Я давно решил, что больше уже не влюблюсь, что мои годы давно упущены, а тут появляешься ты и всё переворачиваешь внутри. И мне как-то…стыдно, что ли. Будто бы меня уже больше должно волновать благосостояние моей дочери, моего внука, а я тут решаю заняться своей личной жизнью, да ещё и не абы с кем, а с другом Соён. Я боюсь осуждения. Боюсь, что это самое «ты уже стар для такого» буду слышать от других, а поэтому предвосхищаю их слова и говорю себе говно сам. Чтобы потом не было больно, когда скажет кто-то ещё.       — Юнги, — Чонгук склоняет голову вбок, — те люди, чьё мнение тебе важно, будут на твоей стороне, я уверен. Родители, семья, все.       — Даже Соён?       — Не знаю, — после недолгой паузы продолжает Гук. — Не знаю, как она отреагирует, возможно, ей нужно будет время, ведь она грезила о воссоединении мамы с папой. Однако Соён очень толерантна, и она точно хочет лучшего и для меня, и для тебя. Я думаю, мы с этим справимся. А кто ещё важен? Чон Хосок, Ким Намджун и Ким Сокджин уже поддержали, на работе пусть все ядом давятся, если вдруг узнают, Чхве Хёрин со своим новым парнем психи успокаивает, остальные друзья разве найдут, что сказать плохого?       — Думаю, нет, — с удивлением для себя отвечает Юнги. — Многие уже поддержали пару Намджуна и Сокджина, я уверен, что со мной поступят так же, пусть ты и моложе. У нас достаточно хорошая компания, сплочённая.       — Ну вот.       Пока Чонгук отходит за напитками, Юнги понимает, что есть ещё один человек, помимо собственных родителей, чьё мнение его может задеть. Джису, его бывшая жена. Она точно не постесняется кинуть в него несколько колкостей, когда информация до неё дойдет.       — А если ты вдруг думаешь о Джису, — Чонгук ставит перед ним стаканчик и буквально залезает в мысли. — То пошла она нахуй. Я её сам пошлю, если что, за мной не заржавеет.       — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю.       Они отвлекаются, смеются, наслаждаются последними мгновениями перед очередной длительной разлукой, оба сожалеют, что нужно считаться с обязательствами, ведь как чудесно было бы потеряться друг в друге на недельку-другую, не обращая внимания на происходящее вокруг! Юнги уже начинает обдумывать их совместный летний отпуск, смущенно показывает ему составленную в заметках таблицу с датами и вариантами туров, и Гук млеет от самого факта того, что у них есть планы.       Прощаться у зоны вылета оказывается болезненно почти физически. Юнги не может им налюбоваться, не двигается с места и лишь смотрит, смотрит, смотрит, словно бы это лицо и без того не выгравировано у него в памяти. Чонгук тоже изучает его заново, кайфует от любви, буквально излучаемой глазами, и понимает: до возвращения в Сеул все остальные люди будут для него безликими.       — Тебе пора, счастье моё, — Чонгук оставляет очередной поцелуй на его приоткрытых губах. — Я уже очень сильно скучаю.       — И я, — Юнги собирается с силами, берёт свою дорожную сумку и отступает назад. — Прилетай скорее.       Он резко разворачивается и самым быстрым шагом идёт к зоне досмотра, ни разу не оборачиваясь, не прощаясь. Чонгук привык к этой манере — Мин всегда старается не говорить «пока», заменяя это оборванным разговором, который нужно обязательно продолжить в следующий раз. Гук закусывает губу и сдерживает подступающие слёзы, не зная, что Юнги, скрываясь за дверьми, падает на ближайшее кресло и начинает плакать, не стесняясь внимания окружающих.