Давай жить?

Дима не любил рассказывать о своей личной жизни. Не то чтоб ее не было, нет, он (правда), пытался ее наладить. Он пытался ухаживать за коллегой по работе, он (честно) сходил на несколько свиданий с той самой племянницей подруги тети Лены. Он (ужасно) регистрировался на сайтах знакомств. И даже — для людей нетрадиционной ориентации. Он пытался, но сдался достаточно быстро. Как бы там ни было, Дмитрий Дубин был до тошноты добрым и честным человеком, который не мог себе позволить обманывать кого-то. А правда была в том, что никого из вышеупомянутых он полюбить так и не смог. И вряд когда-либо у него получилось бы полюбить. Он — собака, преданная до мозга костей. Дмитрий Дубин был до тошноты однолюбом — и даже не мог себе позволить ненавидеть себя. Он смирился. За эти восемь лет бесплодных попыток, за эти восемь лет… За эти восемь лет его сердце зажило, отболело и ушло на поиски смысла жизни (нового, потому что старый уехал за тысячу километров). Уже не было так плохо, как в первые месяцы — сейчас Дима только вспоминал это с легкой улыбкой, сам иногда шутил, даже когда Гром пытался подкалывать, что «та новенькая так на тебя посматривает, но ведь ты у нас по холодильникам», Дмитрий прекрасно понимал, что шансов изменить себя у него уже не было. Он был сформировавшейся личностью, взрослым мужчиной, и когда твой возраст неумолимо приближается к (той самой) отметке «35», ты можешь признаться себе в чем угодно. Дима любил в этой жизни лишь один раз. И это был самый прекрасный период его жизни — его засыпали цветами, водили по лучшим ресторанам Питера, обещали подарить вселенную. Его любили так, что любовь текла по венам вместо крови. И Дима любил в ответ — так, как умел. Он рисовал, он писал стихи (нелепые), он показывал рассветы с крыш Петербурга (и знал, что человек рядом с ними в тысячу раз красивее солнца). Дмитрий Дубин любил в своей жизни только один раз — и любил он Августа ван дер Хольта. Они познакомились в самый чокнутый период их жизней — по разные стороны баррикад, когда Августа обвиняли во всех смертных грехах и взрывах в городе, а Дима чуть не погиб от выстрелов дронов (изобретенных Хольтом, кстати). Наверное, именно в тот момент его сердце и стало собственностью HOLT International. Любить Хольта было классно — и до сих пор, спустя восемь лет одиночества, Дима Дубин иногда вспоминал их моменты с теплом в сердце. Вспоминал, как красиво было просто смотреть на Августа, когда тот просто спал рядом. Как хорошо было засыпать вместе с ним (и просыпаться), как было хорошо просто видеть его улыбку, как было хорошо просто быть с Августом. С ним было так жарко, словно он — все лето, словно он — бомба замедленного действия. Дубин не жалел ни о чем, никогда не жалел. То, что у него были эти месяцы — это уже больше, чем он когда либо мог заслужить, это огромная удача, он никогда не мог надеяться, что кто-то мог бы так его любить, как это делал Август. И даже если в итоге он просто ушел, не сказав ничего, кроме «Я люблю тебя, но это все.», даже не извинившись… Дима давно его уже простил. Конечно, первое время было очень тяжело. В груди горело от несправедливости. Что он сделал не так? Почему? Он был недостаточно хорош? Он дал слишком мало? Что ему сделать, чтобы Август вернулся? Дима звонил ему, звонил много — но так и не получил ответа, он ждал, что Хольт хотя бы напишет ему письмо, хотя бы появится в новостях, хоть как-то проявит себя — но после всех слухов про дроны тот просто залег на дно. Номер, видимо, сменил через какое-то время — ведь вместо длинных гудков осталось лишь «Абонент недоступен». Дима его любил. Дима его ждал. Дима звонил каждую ночь. И каждый раз у него чертовски болела душа, как будто ему вырвали ее наживую и подожгли, заставляя его корчиться на костре. И если бы он заранее знал, что так будет, он… Все равно бы не поступил иначе. Ведь за это время с Хольтом он был готов заплатить любую цену. Даже если такую. Постепенно это прошло. Все проходит со временем. И через восемь лет не болело уже совсем (только если чуть-чуть), хотя, наверное, Дима все еще дергался от упоминаний его компании (хотя владелец так и не появлялся на публике, руководя всем из-за кулис). И избегал любых высоких мужчин в пальто — просто на всякий случай. Дубин удалил номер из телефона (хотя все еще, почему-то, помнил его наизусть), но фотографии удалить не решился, просто оставил их для памяти. Восемь лет казались малостью. Как будто на автомате прожитые — наверное, кто-то бы сказал, что это признак травмы, и Дима, наверное, лучше бы сходил на терапию, но на это только смеялся и говорил, что все в порядке. Потому что он сильный, он это все пережил, и это его судьба, пусть и такая глупая. Если его судьбой ему было уготовано больше никогда никого полюбить — он был готов это принять. До дня, пока в воздухе снова не запахло озоном. Эй, моя судьба, ты нас сведи случайно. Секунды растянулось (как будто бы длиннее, чем те самые восемь чертовых лет), пока Дима замер, чувствуя знакомый запах — так пахло перед грозой (и сейчас в него точно ударит молния, а Гром появится потом, убирать последствия). Дима знал, что в ноябре гроз не бывает (или только так думал), а еще он был уверен, что в грозы в полицейском участке не случаются. И точно не зовут его по имени — в тишине пустого помещения, где Дубин, по привычке, проводил все вечера. Только бы не возвращаться в пустую квартиру в одиночестве снова. Только не думать. — Здравствуй, Dima. И снова по пизде пошли все дни, когда он пытался забыть и проститься. Воздух стал вязким — им можно было захлебнуться, но Dima не умел дышать, он не умел ничего, кроме как любить чертового Августа ван дер Хольта, как ждать чертового Августа ван дер Хольта. Как быть одержимым. И слышать сейчас его голос, спустя эти ебаные восемь лет — все мысли перешли на нецензурный, казалось, что сердце стало каменным (не потому что ничего не чувствовало, а потому что тянуло ко дну). — Мне кажется, или Вам здесь не место? — Дима все еще боялся поворачиваться, но чувствовал, как у него шевелятся волосы на затылке от пристального взгляда, как его изучают. И на секунду у него промелькнуло глупое «хорошо, что с утра сбрил дурацкие усы», за что он мысленно ударил себя. Ты дурак, Дима? — Не потому что в ненашенских шмотках. А потому что такие, как ты, тут редко появляются. — Dima. Дубина накрыло. Все, что он так усиленно в себе прятал эти годы — это все навалилось в секунду, грудную клетку сжало, а в носу засвербело, не оставляя себе путей отхода, он резко развернулся, вздрагивая от пронзительного взгляда прямо в глаза. Август выглядел… иначе? Он был гораздо более худым, с запавшими глазницами, темными кругами, сжатыми губами, потухшим взглядом, но все так же чертовски красивым, в своем любимом пальто (Дима, честно, на секунду хотел перейти на другую сторону дороги, как он привык делать, завидев таких мужчин, но был в участке, а не на улице). И весь мир погас в секунду. Это могло быть красивой цитатой — но нет, в участке просто выбило пробки, оставив только голубое свечение. Такое родное, что слезы Дима так и не смог остановить, ноги подкосились, и он медленно осел на пол, опираясь на стол, все так же смотря широко распахнутыми глазами на стоящего перед ним Августа. Больно, черт возьми. Хольт не подхватил его, он все еще искрил, но так же медленно опустился на пол рядом. — Dima, я… — Ты думал, что я жду тебя здесь?! — Голос Дубина дрожал, интонации скакали. — Если честно, жду, хули, здравствуй. Цитата Оксимирона показалась самой подходящей под ситуацию — и Август был правда пиздец, это был личный крест Димы, который он пронес на своей спине, пролив миллионы кубометров слез, прошел через череду черных полос и заебался ждать. Но дождался. Наверное, Август сам представлял эту встречу иначе, наверное, готовил какую-то речь, наверное, он хотел чего-то конкретного, раз пришел — и может, в этой встрече нет ничего личного. Хотя как может не быть? После всех этих лет разве могло было остаться что-то не-личное для них двоих? А осталось ли еще хоть что-то? Последствия от его ухода Дима купировал сам, сам собирал себя по частями, отскребал свое сердце с холодного кафеля, сшивал куски, и, честно, иногда надеялся, что не выдержит этой боли, просто умрет в тишине темной комнаты просто от того, что сердце остановится. А теперь Хольт просто приходит, здоровается и… Что дальше? — Что ты здесь делаешь, Август? — Дима хотел бы не смотреть на собеседника, хотел бы не изучать каждый сантиметр, сложно пытается надышаться перед смертью, хотел бы не чувствовать себя так, словно не было этих восьми лет. — Ты просто ушел, просто столько лет, ты решил, что просто так вернуться — это хорошая идея? — Я умираю. — Слова сказать оказалось гораздо проще, чем Августу казалось до этого разговора. — Я умру через полгода. Это все позвоночник, но ты, наверное, и так это знаешь. Я не сказал тебе, я ужасный человек, я знаю, ты не обязан меня прощать, я даже не извинился, если на то пошло. Август тяжело вздохнул, потирая лоб. Он хотел подобрать какие-то другие выражения, он хотел сказать все аккуратно, он хотел защитить Dimochku от такого ужаса, но не смог вынести своего эгоизма. Он ненавидел себя, но ему было пиздец как страшно. Он просто больше не мог. И Дима просто молчал — хоть бы ударил, хоть что-то, хоть какую-то реакцию выдал. — Я ушел, потому что думал, что делаю лучше. Я думал, что ты сможешь найти кого-то другого, забудешь обо мне. А я забуду о тебе. Maybe find кого-то, но только не буду думать о том, как тебе будет плохо, когда я умру. But I. не смог. Я знаю, — Август сделал очередную эгоистичную вещь, тронув Диму за запястье так по родному пуская ток от тревоги. — И я здесь сейчас не для того, чтоб извиняться за это. Дима просто сидел и слушал. Наверное, он просто заснул на рабочем месте — ведь в каком еще бреде он мог бы услышать такое от бессердечного владельца корпорации, который почему-то решил, что (конечно же) лучше знает, что нужно Дмитрию Дубину. Он сидел, слушал, и тонул в звуках чужого голоса, как в пьяном бреду сходил с ума, надеясь, что он проснется и будет один, потому что если нет — это пиздец. — You have the right to пристрелить меня прямо тут. Послать меня, избить меня. Но я просто хочу прожить свои последние шесть месяцев с тобой. Мне страшно, Dima. Диме тоже было страшно. Страшно от себя, потому что он вообще не сомневался в своем ответе, он был бродячей псиной, он нашел себя на помойке, ему только показали кость, почесали за ушком — и он был готов простить и забыть что угодно. И если быть совсем честным — Дима всегда знал, что поступил бы так. Он был зависимым дураком, который все это время ждал, что хозяин вернется за своей выброшенной дворняжкой. — Я думал, что так будет проще, чем просто рассказать правду, — На полу участка сидеть было очень холодно, но все ночи без Августа были холоднее. — Я бы не смог сказать прямо. Дима знал, что теперь Хольт наконец-то не врал, но обратно планету повернуть, и раз теперь они снова здесь — все, с виду, не случайно. *** Начинать заново то, что было разрушено и растоптано — это очень тяжело. Привыкать снова, что можно не заставлять себя «не смотреть»... Дима был ОЧЕНЬ глупым (а может достаточно умным, чтобы признавать это в себе), потому что велся на все. На любое предложение Августа отвечал согласием. Может из волонтерских соображений — у него было достаточно времени (после восьми лет), чтобы подумать. Даже если ему самому будет ужасно больно после — ему было не привыкать. Он уже потерял его однажды — и если сейчас он может хоть что-то сделать для того, чтоб его лету стало немного теплее в осеннем Петербурге, он сожжет для этого город (и свою гордость вместе). Как бы ни пытался Игорь убедить его, что им снова просто играются — Дима согласился на свидание, Хотя бы на одно, просто чтобы «еще хоть раз» почувствовать себя любимым Августом ван дер Хольтом (то, о чем он просил со слезами на глазах каждый раз в своей постели все эти чертовы восемь лет) Первая любовь — то, что никогда не забывается и не проходит. В этом Дима убедился на своем примере, когда на его столе снова стоял букет с открыткой, а сердце билось, как бешеное. Наверное, кто-то бы сказал, что это признак тревожности, красный флаг, но даже если так — Дима поднял бы его над своей головой, как свое знамя. Он знал, что не здоров — и эта зависимость до добра бы не довела, но все для себя решил. — Я так скучал по тебе. — Слова Августа ранят как будто бы даже сильнее, чем те, прощальные. Диме хотелось все испортить, расплакаться, накричать на него, Ведь раз скучал — то почему ушел? Так хочется сказать, что у них могло бы быть гораздо больше времени, что они могли все эти восемь лет любить друг друга, могли бы что-то придумать, но Дима молчал. Дима знал — все эти слова никогда не достигнут ушей Августа, который и так сходил с ума от чувства вины и безысходности. — Ты все такой же невероятно красивый, sunshine… Август шептал это куда-то Диме в шею, на крыше в ноябре было холодно, но это все равно было прекрасно — быть здесь с ним, чувствовать его объятия. Дубину хотелось его трогать, хотелось забрать себе домой, посадить на цепь и никогда никому не отдавать, но он знал, что это рано — и знал, что заново в него влюбляется. — Мне так хочется поцеловать тебя, — У них не было достаточно времени, чтобы тратить его на хождения вокруг да около, у них было так мало, мало, чертовски мало друг друга, у них было так мало будущего, у них было только «сейчас», и каждое свое «сейчас» Дима хотел провести с Августом, которого ждал восемь лет. Они целовались жадно, как глотали кислород под водой, Дима чувствовал влагу на щеках (и не знал точно, кто их них плакал, а может даже оба), его трясло, но он вообще не хотел прекращать, он так хотел иметь хоть немного больше времени, чтобы любить Августа так сильно, как мог только он, он хотел бы не знать, когда все это закончится. Дубин хотел (и делал) любить его так, как в самом начале их отношений, хотел забыть, сколько им осталось, хотел бы, чтобы в каждом их поцелуе не чувствовалось тени печали (у обоих), но все, что у них было — они сами. *** Лежать в постели, выгибаться от чужих пальцев — ощущалось правильно, так, как он всегда и хотел, Дима позволил себе на одну ночь отпустить все тревоги и все мысли, просто наслаждаясь каждым прикосновением к себе, но пустые глаза напротив не давали расслабиться, Хольт смотреть так, словно уже давно был мертв, смотрел так, словно его с того света вытащили и заставили проживать не свою жизнь, Дубину хотелось его треснуть — сам ведь, дурак, предложил, в чем твоя чертова проблема?! На кухне погас свет, Август опять слишком нервничал. — Милый. Остановись. — Дима мягко отстранил руку от себя, проводя по чужим (таким родным) плечам, беря его лицо в свои ладони, заставляя посмотреть себе в глаза. — Давай жить? Хотя бы до первого дня весны. Жизнь в глазах Августа теплилась лишь едва ли — и была разбита, растоптана, как и сердце Димы, но они были здесь друг для друга, они были молоды, но уже приговорены к казни. И если Дубин только фигурально — то Хольт точно знал, когда его органы откажут. — Давай любить друг друга, как будто бы в первый раз? — Диме хотелось сойти с ума снова, и свести с ума весь мир, в котором он заново его полюбил. — Давай сегодня просто поговорим, ладно? Расскажешь мне, как там в Европе, я расскажу, сколько преступников посадил? Хорошо? А это успеется. В их ситуации это звучало, наверное, смешно, но Диме было все равно. Не то чтоб его не интересовал секс вообще, нет, он очень хотел заняться им с Августом, но больше он хотел отвлечь его от собственных мыслей, провести с ним как можно больше дней и ночей. Он снова любил — и хотел делать это, пока еще мог, хотел танцевать с ним вальс, хотел подняться с ним на гору, хотел носить парные свитера, хотел пожениться, если получится, хотел видеть его каждый день, и думать — какой же Август красивый. Давай жить, Август, давай? *** Они снова были в постели — и сегодня, Дима был уверен, все будет хорошо. Это был негласный договор — больше никакого негатива, никогда. Они больше никогда не будут вспоминать, что Август, вообще-то, должен был умереть, они больше никогда не будут обманывать друг друга. Они будут только любить друг друга и жить сейчас. Дима растворялся в сильных руках, его откровенно вело от того, как разряды тока покалывали кожу, он всегда это любил — как эмоциональный Август не может сдержаться рядом с ним, как его трясло, буквально колошматило, он сдерживался, чтобы удар током не был болезненным, но такие мелочи очень возбуждали. Наверное, Диме нравилось чувствовать себя слабым хотя бы иногда — даже если и просто в постели. Август обожал его целовать, Везде — его любимым занятием было осыпать поцелуями все его лицо, каждый сантиметр (особенно родинки), обожал целовать шею, от чего у Димы шли мурашки, от чего Дима скулил и вцеплялся в чужие темные волосы не понимая, хочет ли он прижать ближе или наоборот отстранить. Август обожал целовать его руки — каждый палец, ладони, обожал прикусывать кожу запястья, обязательно смотря Диме в глаза — и Дубин, честно, сходил с этого с ума, он мог кончить только от прелюдий, переизбыток эмоций доводил до слез, но Август любил и это — сцеловывать слезы и успокаивать любимого человека. — You are so fucking beautiful, darling. Дима в свою очередь обожал в Августе вот это, все эти фразочки, когда Хольт уже ехал крышей от возбуждения и забывал русский язык, а уж когда начинал говорить на голландском — пиздец, от Димы не оставалось ничего. Дима не был собственником (врушка, Дима), но любил оставлять царапины на плечах, любил на своих ключицах видеть засосы, он любил чувствовать принадлежность, и, может, в этом была виновата его тяга к созависимым отношениям. — Август, я хочу тебя. — И это было чистой правдой в любую минуту их жизни, он хотел Августа в любое время суток, в любом месте, он был готов отдаться ему даже на работе, на их любимой крыше, в парке, в кинотеатре, везде, где Хольт захотел бы его взять. — Август, я так сильно люблю тебя..! Голос Димы всегда срывался на крик, когда Хольт входил в него — Дубин просто не мог справиться с эмоциями, его поглощало, его заполняло (в прямом смысле), и он не хотел сдерживаться — хотел, чтобы Август видел, как хорошо ему с ним. Хольта от стонов тоже вело просто пиздец. Они были созданы друг для друга, только они могли сделать друг другу так хорошо. И даже если они оба были чокнутыми — они сошли с ума в одинаковом направлении. И дошли до конца вместе. Дима любил каждую часть тела Хольта. Он любил его длинные пальцы, любил долго их облизывать, чтобы Хольт потом грубо его трахнул, он любил его член, любил стоять перед ним на коленях и смотреть в глаза, пока заглатывает, любил его острую линию челюсти, которую можно целовать, пока сидишь сверху. Любил, когда Август подхватывает его на руки и прижимает к стене, не останавливая толчки (в такие моменты, честно, Дубин просто терял понимание, кто он и где он, это была его личная отправная точка) Дима любил после секса пойти на кухню и заварить им обоим чай, чтобы попить его вместе с пирожками, которые передала тетя Лена. — Август, ты будешь? — можно было не спрашивать, ведь Хольт никогда не отказывался. Это было смешно еще восемь лет назад, когда тот сидел как грустный киборг, при упоминании пирожков сразу оживлялся, и мир становился светлее. В эту ночь, в которую Дима заново полюбил Августа, мир тоже был чуточку светлее. *** Не то чтоб Дима когда-то надеялся, что их ждет другой конец. Нет, не так. Он был дураком и надеялся. Может всего на один процент, всего на секунду — но он думал, что что-то можно изменить, что врачи ошиблись и этого утра никогда не наступит. Но это не было неожиданностью — проснуться в холодной постели, в комнате, где уже не было голубого свечения, где рядом не было слышно дыхания. Дима знал, на что шел, и знал, что это произойдет. Но все равно не смог сдержать крика и слез, когда не нащупал пульс. Он не смог сдержаться и все равно попытался сделать массаж сердца, он все равно гладил его лицо и умолял очнуться, он умолял вернуться. Он знал, что Август снова уйдет — но все равно надеялся, что снова вернется. Дима не любил рассказывать о своей личной жизни. Потому что ее не было. Он даже не хотел пытаться, он отметал любые предложения о знакомствах, отказывался от свиданий, он не хотел никого впускать в свое сердце. И не потому, что боялся, что его снова разобьют — потому что в его сердце больше не осталось места ни для кого. Он знал, что теперь это навсегда. Он был до тошноты честным. Он знал, что никогда не сможет никого полюбить. Он смирился. За эти двадцать лет пустого существования, за которые он успел объездить всю Европу, успел увидеть чудеса света, успел попробовать все, что до этого себе не позволял — зато позволили деньги Хольта, он никогда не смог ненавидеть его. За эти двадцать лет он никогда и ни с кем не делился своей самой глупой тайной. Наверное, об этом думал каждый, кто кого-то потерял — иногда, только на одну секунду, Дима (глупый, глупый Дима) надеялся, что Август вернется. Нет, он знал, что Август умер — он сам хоронил его, он знал, что это невозможно. Но это то, о чем думал каждый, кто кого-то потерял — эта мысль отравляла разум. Эта глупая, иррациональная надежда, что вот сейчас он ответит на звонок, постучит в дверь, проснется с тобой в одной постели. Дима знал, что этого никогда не произойдёт, но так и не смог побороть себя. Дима любил в этой жизни дважды. И это был самые прекрасные периоды его жизни — его засыпали цветами, водили по лучшим ресторанам Питера, были его центром Вселенной. Его любили так, что любовь текла по венам вместо крови. И Дима любил в ответ — так, как умел. Он рисовал, он писал стихи (немногим лучше, чем раньше), он показывал рассветы с крыш Петербурга (и знал, что человек рядом с ними в тысячу раз красивее солнца). Дмитрий Дубин любил в своей жизни только дважды — и оба раза любил он Августа ван дер Хольта. Дубин не жалел ни о чем, никогда не жалел. То, что у него были эти месяцы — это уже больше, чем он когда либо мог заслужить, это огромная удача, он никогда не мог надеяться, что кто-то мог бы так его любить, как это делал Август. Они расстались в самый чокнутый период их жизней — но Август пообещал, что и в следующей они снова будут вместе. А Дима всегда ему верил. Даже если для этого ему придется прожить пять десятков лет без него — Дима знал, что на той стороне он снова встретит свое лето. И очень этого ждал. И говорил себе каждый день — давай жить, хотя бы еще день. За них обоих. До первого дня весны.