цвет красный

      Цвет смерти — красный. Вот то, что Вай усвоила с самого детства, как древнюю истину.       Карминовые пятна на испепелённой мостовой, где покоятся тела её родителей, навсегда отпечатались в её сознании. Паудер, маленькая и беспомощная, жмётся у неё за спиной, еще не в силах понять всю глубину утраты, но Вай другая.       Детям свойственно носить розовые очки и взирать на этот мир с детской опосредовательностью, но жизнь не дала ей такой роскоши.       Кровь, разливаясь по мостовой, назойливо впитывается в её детские ботинки.       Дымовые шашки миротворцев все еще выпускают едкий слезоточивый газ, заволакивают всё вокруг алым цветом, забивают рот и лёгкие удушающим ароматом пороха и железа.       В этом хаосе красный становится не просто цветом, а символом.       Вспышка ужаса и боли.       Алый закат, который ты наблюдаешь перед тем, как твои глаза закроются навсегда.       У смерти много оттенков.       Это может быть светлая струйка жидкости, которая вытекает из небольшого отверстия у виска, а бывает красный, граничащий с черным, как на чугунных перчатках Вандера. Они свисают над баром, будто немой укор живым. И пятна от смерти не так просто вывести. Красный въедается в металл, пытаясь стать единым целым. Каждый проломленный череп, каждый удар, украденная жизнь забиваются под кожу, проникая в поры, атомы, и смотрят на тебя с укором.       "Цвет смерти — красный" – вспоминает Вай, избивая очередную шавку Силко, которая имела глупость попасть в тюрьму и оказаться с ней в одной комнате. С каждым ударом, который Вай обрушает на несчастного, раздается хруст костей и хрящей, и Вай продолжает бить до тех пор, пока в помещении не остается только звук чавкающего мяса и ее собственных ругательств.       За это ее кинут в изолятор, где единственным источником света будет мутная алая лампа в начале коридора, но этот цвет весьма подходит этой дыре. Тут тебя не ждет веселая молодость или спокойная старость, только побои, страдания и смерть.       И лампа подмигивает с укором. Ты не можешь забыть, не имеешь права забыть про жизнь, которую отобрал.       Вай кидают в изолятор в десятый или сотый раз — ей уже лень считать. И всегда в одну и ту же чертову камеру, где на стенах уже появились красные разводы от ударов ее кулаков. В камере нет ничего, кроме скудного подобия кровати, туалета и стеклянного зеркала. Вай смотрится в него и криво ухмыляется.       С возрастом ее волосы превратились из розоватых почти в алые, как кровавый дым на той мостовой, где она похоронила родителей.       И это весьма символично.       Цвет отчаяния — серый.       Бесцветно серый, как как стены этой дыры, в которую ее запихнули ребенком. Место, где ты можешь выживать, но никогда не сможешь жить.       Сколько ночей она билась в истерике, крича имя своего приемного отца, братьев и сестры? Сосчитать было сложно. Но серая клетка встречала ее крики раскатами звонкого эха, искривляя их, насмехаясь над ней.       Серый — цвет безликих стен и дубинок миротворцев.       Вай рассматривает узоры из трещин на потолке и в голову закрадывается глупая мысль: а какого цвета надежда?       Но на этот вопрос у нее нет ответа. Надеяться на что-то в этих стенах — смертный приговор. Надежда – это неосторожность, секунда промедления в момент, когда на тебя замахиваются заточкой. И она будет стоит жизни.       Надежда.       Тонкая, невидимая, как паутина, нить, переплетение иллюзий и несбыточных мечтаний. Мягкая паутина, в которую так легко попасть, но из которой невозможно выбраться. Шепчет ласковые обещания: она выйдет отсюда, ее сестра жива и она найдет ее, они вычеркнут кошмары прошлого и будут жить, как раньше.       Надежда шепчет ей ласковые обещания, манит сладкими миражами, но Вай отмахивается от нее, как от чумы.       Надежда – это всего лишь приторная дымка, обманчивый туман, за которым скрывается разочарование и пустота.       "Обман" — повторяет себе она. Сладкая конфета, в которой прячется яд, и он медленно разрушает тебя изнутри.       — К тебе посетитель, — раздается угрюмый голос из-за решетки.       Вай пытается не подать виду, что ей интересно, но сердце начинает предательски давить на грудную клетку. За семь лет, что она провела тут, у нее не было ни одного посетителя. Она — сирота, у которой не осталось ни родной одной души или друга. Кому она нужна?       Но надежда все равно заполняет грудь, как яд.       Новая девушка-миротворец красивая, Вай должна быть слепой, чтобы не замечать этого, но она предпочитает не смотреть на нее. Она не хочет начинать верить.       "Не строй ожиданий, и тогда тебя ничто не расстроит" — часто повторял Вандер. Он много чего повторял, и этот урок она запомнила навсегда, но миротворец настойчива и Вай со страхом и возбуждением ступает на твердую землю за вратами тюрьмы. Она чувствует, как яд начинает пускать корни, проникает под кожу и оседает в клетках.       Возможно.       Может быть.       Может быть, у нее получится найти сестру. Может быть, у нее получится победить свои кошмары.              Цвет ярости — белый.       Нет, не как девственный лист бумаги, а словно россыпь звезд, которая застилает ее глаза, когда она видит Севику. Женщина беззаботно пьет, курит, играет в карты, будто не она предавала Вандера и помогала убить кучку сирот.       И Вай знает, что ей не стоит бежать в лоб, не стоит нарываться на битву, которую не факт, что она выиграет, но звезды расцветают перед глазами, а стены вокруг застилает темнота, будто она лошадь, на которую надели плотные шоры.       И она не знает, как бороться с этой яростью. Единственная математика, которую она выучила за годы тюрьмы – это ее кулак плюс лицо противника. И она разрешает этим звездам расцвести. Ведь любой белый лист можно окрасить в красный.              "Смерть – это запах пороха в воздухе" – так себе повторяла всегда Вай. Порох, который впитался в ее легкие в ту алую ночь. Запах дымовых шашек, кровь на детских ботиночках, Паудер, отчаянно жмущаяся к ней в страхе.       Но Кейтлин вскидывает винтовку на плечо и спасает ее жизнь точным выстрелом Севике в плечо. До ее носа доносится запах пороха, да и от самой Кирамман пахнет порохом, но в этот раз он несет спасение, а не смерть.       Миротворец помогает ей подняться, берет ее под плечо и Вай слышит в голове звук битого стекла.       От Кейтлин пахнет смесью лаванды и пороха, и ассоциация со смертью рушится.       Пока Кирамман рядом, запах пороха несет с собой чувство безопасности.       Она держит ее лицо в руках, и Вай кажется, что она тонет.       Рана на животе затягивается, болезненно сжимая внутренности в приступе судорожной боли, но мир сужается до голубых глаз. От рук Кейтлин пахнет порохом, а лицо так близко, что Вай чувствует ее теплое, частое дыхание и тонкий аромат лаванды и цветов.       Голубые глаза смотрят на нее с тревогой, переживанием, а пальцы нежно поглаживают лицо.       И сейчас, смотря на Кейтлин, Вай решает, что у надежды синий цвет. Не раздражающий цвет униформы миротворцев, не глубокий синий, как у ее красивых волос, а нежный бирюзово-аквамариновый, как глаза Кейтлин. Отвратительные серые звезды страха и отчаяния тухнут, теряясь в этой синеве, и Вай расслабляется, впервые за семь лет.       Она чувствует, как яд начинает пускать свои корни глубже, впиваясь в кожу, где ее касается Кейтлин, врастая в нервную систему. Заполняет ее сознание этими голубыми глазами.       И впервые за все время она этому не сопротивляется.       Вай замечает пропажу винтовки со спины девушки не сразу, но понимает, что к чему. Она пытается придумать, как сказать "спасибо", но это слово из другой вселенной.       "Спасибо" — слово из лексикона Пилтовера, где благодарят за кофе, выпивку или свежую булочку, а не Зауна. За все годы в серых стенах она не произнесла его ни разу, и теперь оно неприятно резало стенки горла, стояло комом и вызывало чувство тошноты. Ей хочется наскрести последние крохи храбрости, чтобы выговорить его или сунуть два пальца в рот, чтобы этот ком покинул ее горло, но она не находит сил.       Грациозная спина кажется непривычно пустой без ружья.       "Упущение" — думает Вай.       Потому что Кейтлин была превосходным стрелком. Вай могла поспорить, что она могла сбить пробку от бутылки с расстояния ста метров, и сделать это в первой попытки.       А еще эти пронзительные голубые глаза прострелили ей сердце. Смертельно точно, бескомпромиссно, навылет.       Потому что Кейтлин Кирамман не промахивается.       — Сделай себе одолжение: ступай в свой красивый дом и... просто забудь обо мне.       Она не может поверить, что нашла силы произнести это вслух. Говорит почти шепотом, чтобы самой не прийти в ужас от того, что она говорит, не веря, что может от этого отказаться. Отказаться от Кейтлин.       Слова режут горло тысячей осколков, и она не находит сил посмотреть на Кирамман.       На нее нельзя смотреть.       Ее глаза — цвета надежды – и если Вай посмотрит в них, то сможет поверить. Поверить, что Кейтлин может полюбить ее. Поверить, что у них есть шанс. Кейтлин не промахивается, и как только Вай увидит эти голубые глаза, то вся решимость тут же превратится в пепел.       И она уходит, так и не обернувшись, смотря на металлические серые капли, разбивающиеся о мостовую.       "У отчаяния серый цвет" — напоминает себе она.       Цвет скорби — черный.       Как земля, которой присыпают крышку гроба Кассандры Кирамман. Как унылые черные костюмы гостей на похоронах, как изящное траурное платье, в котором стоит Кейтлин: с опущенными плечами и головой.       Вай хочется подойти, обнять ее со спины, сказать, что все будет хорошо и она ее защитит. Но это будет враньем. Она уже обещала такое однажды, но не смогла спасти никого.       Цвет скорби — черный, и Вай знает это не понаслышке. Она меняет красную куртку на черную, повинуясь какому-то странному порыву, в попытках оплакать сестру, которая умерла, пока она гнила в тюрьме. И любви, которая закончилась, так толком и не начавшись.       И Вай принимает этот свой новый цвет. Она — осколок человека, и черный отлично ей в этом подходит.       Кошмары отдают неоново-розовым. Как разбухшие вены на теле умирающего Вандера, как мерзкое Сияние, которое льется по улицам Зауна рекой. Как глаза человека, которого она когда-то называла словом "сестра".       Они тянут свои розовые светящиеся когти во сне, с каждой ночью забирая немножко здравого смысла, утаскивая в глубины, на фоне которых даже этаж -40 казался страшилкой для детей. Но это не самое страшное.       Ни один самый уродливый кошмар не пробирался так глубоко под кожу, как сны о пронзительно-голубых глазах и нежных касаниях.       И Вай решает, что она не будет спать. Изматывать себя как угодно: драться, пить до беспамятства, лишь бы не видеть снов.       Какой тогда цвет у апатии?       Вай решила, что у нее нет цвета, и это отлично ей подходило. Она бы могла сказать, что это горяще-оранжевый цвет Зауновской самогонки или цвет зажженой сигареты, но у апатии не было оттенка. Только заполняющая собой все пустота и безликость.       Прозрачная, но вязкая, как слизь, она затягивала на самое дно, забивая собой легкие, заменяя кровь в венах и разливалась по всему телу.       У апатии нет цвета, и она пытается поглотить собой все, как бездонная яма, поэтому Вай срывается на первого встречного, окрашивая мостовую в красный.       Ей плевать, что будет после, лишь бы не видеть эту бесцветную пустоту.       "Надежда — яд," – повторяла себе Вай.       Такие, как она, не заслуживают ничего хорошего и незачем терзать себя мечтами, но где-то в пьяном угаре она пересекается взглядом с глазами цвета океана, и опорная балка внутри ломается. Она не помнит, как Кейтлин дотащила ее к себе домой, как отмыла и уложила спать — все воспоминания сужались до пронзительного взгляда, который опять бил прямиком в грудь.       Кейтлин не промахивается. Никогда.       Она ненавидит синюю форму.       Точнее, хочет ее ненавидеть. Синяя форма должна ассоциироваться с насилием, кровью, побоями, унижениями и смертью родителей. С тем, что она росла всю жизнь, думая, что она лишь мусор под ногами у Пилтовера.       Но вместо этого ассоциируется только с Кейтлин.       — Вай, — говорит Кейтлин так мягко, как умеет только она. Как позволено только ей. — Ты же не уйдешь от меня опять? — спрашивает треснутым голосом высокая девушка.       "Ни за что" — раздается в голове.       Вай сильная, но всей силы мира не хватит, чтобы опять ее бросить, снова сказать слова, которые она сказала тогда, после совета.       — Никогда. — Твердо отвечает она.       И сейчас, держа в руках Кирамман, Вай осознает: у надежды нет цвета, но у нее есть имя.       Кейтлин.       Вай — камень.       Жизнь закалила ее, сделала твердой, непреклонной, как отвесная скала.       Она росла в бетонных стенах, впитала на себя тысячу кровавых уроков и окружила себя плотной бетонной броней, которую невозможно было пробить.       Вай камень, но Кейтлин — океан. Обманчивая голубизна, которая манит, кажется такой изящной, легкой, но пробивает любую броню, прямо как глаза Кейтлин.       И океан всегда побеждает любой, даже самый крутой утес. Точит его мягкими волнами, проникая во все трещины, размывая минералы изнутри, пока не скруглит своими усилиями все резкие углы и выступы. Каждое касание, поцелуй, нежное слово — волна, стачивающая твердую поверхность.       И даже безжизненная поверхность скалы покрывается новой жизнью.       "Цвет кошмаров – неоново-розовый," – напоминает себе Вай в очередной раз, когда рывком просыпается от кровавого ужаса.       Кошмары тянулись к ней своими вязкими лапами всю ее жизнь, и у ее фантазии было много способов сводить ее с ума ночью: от старых картинок ее родителей на проклятом мосту до пронзительно-розовых глаз ее, некогда, сестры.       Она часто дышит, пытаясь хоть как-то уцепиться за грань реальности, и изящная рука ложится ей на плечо. Тонкие пальцы нежно гладят кожу, запутываются в волосах, тянут на себя, и, прежде чем Вай пытается это понять, она лежит на груди и впитывает в себя нежное тепло, которое исходит от Кейтлин.       Даже пижамная рубашка Кейтлин отдает порохом и лавандой.       Она прижимается крепче, вдыхая этот запах в себя. Ей хочется, чтобы он впитался в нее, въелся в легкие, проник под кожу и остался там навсегда, как чернила татуировок.       Она еще не выяснила, какой цвет у любви, но зато точно знает, как она пахнет.