И наши песни — в песнях рек

      Ризли всегда запоминает свои сны — маленькая особенность, сопровождающая с детства.       Временами он вспоминает их с чувством нужды, тревожный желанием нечто найти, нечто неизвестное, подобно тени — оно преследует Ризли по пятам, но его сложно разглядеть. Зачастую от них веет бредом и десятью граммами наркоты: летающие бананы, говорящие дверные ручки, танцующие вокруг черепа мексиканцы с бубнами. Иногда — сдувать с памяти пылинки — прекрасные пейзажи, новые жизни, чувства, остающиеся за чертой грёзы.       Возможно, думает Ризли, а отражение голого небесного полотна стелется к горизонту, смешиваясь и стирая границу, это будет один из них.       Босые ноги щекочет скользящая прохлада, обволакивая стопы. Вода отражает небесную гладь, бесконечным зеркалом простирается в даль, сюрреалистическая прекрасная картина без входа и выхода. Идти — шагать по хрусталю, разглядывая свой размывающийся облик в круговых нитях волн.       Немой звон — едва ощутимая рябь по телу — что-то поёт, воспевает. Ризли не может его услышать, но может почувствовать, понять.        Безжизненное голое солнце обнимает его за плечи, течения ведут вперёд, создавая странное впечатление. Исчезающего места. Места, которое отчаянно пытается что-то сообщить, тая и расплываясь по краям.       Тянущий зов и укол в груди заставляют обернуться, и Ризли не вздрагивает. Незнакомец — тонкий аромат морского бриза, точёная линия челюсти, волосы разливом титановых белил — тоже оборачивается. С прямой спиной, безмятежным лицом и звёздными глазами, полными прозрачной печали и нечеловеческой мудрости.       — Кто вы? — спрашивает Ризли беззаботно, потому что знает: сон всегда остается во сне. Человек выглядит... неописуемо знакомо и нет одновременно. — Я вас, уважаемый, не знаю.       — Не знаете, — подтверждает, улыбаясь — мягкий изгиб губ, крошечное поднятие бровей, расслабленный прищур глаз. От этого у Ризли что-то... почти болит. — Так работает цикличность жизни.       — Неужели? «Цикличность жизни», хах. Люди так любят себя ею оправдывать, ну и глупость.       — И глупость тоже. Всё, что обретается на человеческом пути, вплетается в кольца времени. Песочные часы переворачивается, но песок остаётся тем же.       Ризли усмехается, опуская взгляд. Отражение собеседника, в отличие от его собственного, было нечётким и — ощущение скребётся в затылке, — словно полузабытым.       — Философы веками ломали головы, а суть бытия оказалась так оглушительно проста. Смешно даже.       — Мир прост, — чужой голос разносится призрачным эхом, едва существующим отзвуком. Так ветер уносит листья, а море смывает следы. — Но в сложности всегда таилось больше милосердия.       Хочется что-то ответить — размазанный обрывок мысли, рассыпанные бусины слов, — но он моргает.       Перед глазами белый потолок с пятном в углу, оставленным кем-то из прошлых жильцов квартиры. Как, чем и, главное, зачем, Ризли предпочитает не знать.       Картина безмятежного сна начинает — поначалу Ризли даже не замечает, не привык — растекаться и теряться. Он пытается схватить её за хвост, за край полотна с голым небом, чтобы сохранить на полочке прекрасных миров.       И не успевает.       И загадочный незнакомец, ведающий о жизни и играх времён, тоже ускользает.       Это немного обидно, немного странно — не запомнить.       Уже сейчас Ризли не может описать его. Всё, что оставила ему эта грёза напоследок — полустёртая картинка, напитанная восхищением.       Электронные часы на руке услужливо подсказывают, что первую пару он безбожно проспал. Тащиться на две оставшиеся, эконометрику и бухгалтерский учёт, желания нет никакого, учитывая, что он ещё и взял отгул на сегодня в автомойке. Ризли пишет старосте — жалостливо молит и обещает шоколадку, — что его сегодня не будет и да ладно, ты же знаешь, я в долгу не останусь.        Трёт отёкшее от долгого сна лицо и поднимается, со стоном выгибая спину. Короткий путь на кухню затягивается из-за да что же там такое было, почему не могу вспомнить. В конце концов Ризли приходит к простому выводу: надо выпить чая. Ежедневный утренний ритуал, заставляющий его мозг начать работать.       Привычная последовательность действий: поставить чайник на плиту, достать стеклянный чайничек для заварки, отсыпать туда — на глаз — пятнадцать граммов листьев, а после закинуть пару долек цитруса и палочку корицы по настроению, попутно включая случайный трек из его огромного плейлиста.       Заварка льётся в кружку с каким-то глупым принтом, подаренную Клориндой на прошлый новый год, аромат свежезаваренного чая колышет рецепторы, и жизнь кажется уже чуточку лучше. На периферии что-то мелькает — синий всполох ткани, въедливый запах соли — Ризли дёргается. Осматривает бегло кухню, смеётся про себя с собственной рассеянности, а в голове на секунду мелькает узнавание. Он не успевает его осознать.        В девять часов вечера Ризли, наконец, обнаружил абсолютную пустоту в холодильнике и жалкие остатки риса в шкафу. После трёх часов работы над курсовой и следующей из неё ненависти к миру это было последним, что он хотел бы увидеть, чувствуя скручивающий желудок голод. Совершать вылазку за продуктами сегодня в планах не значилось, но перспективна тухнуть от голода до завтра тоже не светила, поэтому, собрав всю свою лень в кулак и тяжело повздыхав, Ризли всё же выполз в гипермаркет за углом.       Сиджвин, добрая душа, уже который год продающая ему сигареты без паспорта, здоровается и пробивает стандартный набор студента: лапша быстрого приготовления, три килограмма круп, две банки энергетика и чёрный чай на скидке. Она говорит что-то про ледяной ветер и конец апреля, и Ризли действительно слушал её, пока сковывающее ощущения неправильности происходящего не подкосило колени. На мгновение он думает место её не здесь, а Сиджвин неловко машет ладонью перед его лицом.       — Эй, Ризли, две триста с тебя.       — А, ага, по карте будет. Пакет мне ещё пробей.       Не здесь.       Но где?       Он расплачивается и скорее выходит на улицу, сбегая от привычки несколько минут поболтать с Сиджвин о нелёгкой жизни, ожидая, что тот самый ледяной ветер, о котором она так возмущённо отзывалась, приведёт его в чувство. Тяжелым комом — вязь червей — в груди сплетается дискомфорт. Они тычутся слепо концами тел в ткани, в рёбра, заставляя его чувствовать себя всё более неуютно.       На краю сознания шепчет что-то не то, что-то неправильно, но Ризли совершенно не понимает, что.       Небо тоже не такое, слишком тёмное, слишком пустое, раздражающе мёртвое, поэтому взгляд прячется в мокром после дождя асфальте.       После недолгих размышлений и разглядывания состава энергетика — едва ли он ему о чём-то скажет — Ризли отправляется к кровати в надежде быстро уснуть и забыть этот день — нелепый и неприятный, — как кошмар.       И снова лазурь до бесконечности, зеркало воды, сахарный слепок солнца, прекрасный незнакомец. Ризли узнаёт его с первой секунды, будто не забывал, будто не было да что же там такое было. Некоторое время они молчат, но Ризли замечает: молчание лёгкое и полно покоя.       — Кто вы? — пытается он опять.       — Твой сон, — звучит в ответ так, словно это естественно и неоспоримо, — можешь звать меня Нёвиллет.       — Нёвиллет, говоришь, — и разглядывает его совершенно бесстыдно, — интересное имя.       — Мне уже доводилось это слышать, — говорит Нёвиллет тепло и выглядит слегка тонущим в памяти, обречённо одиноким в этом пустом мире, выглядит ужасающе тоскливым, и от этого щемит легонько сердце.       — И давно ты тут? Во сне, в смысле.       — Время в изнанке причудливо и своенравно, — его голос ласковой волной гладит и согревает грудь, касается клубящихся теней в его сознании, придавая им незнакомые формы — пики гор, тёмные глубины, медные стены. Нёвиллет грациозен до восхищения, спокоен и непоколебим. Ризли такого изящества, сокрытого в каждом его жесте, в жизни не видел, поэтому смотрит не отрываясь, боясь, что утром его облик снова исчезнет из памяти, ведь Нёвиллет — прекрасная грёза, живущая только во сне, искусство, обличённое человеком, которое мир никогда не сможет узреть, — и течёт иначе. Поэтому трудно сказать.       Ризли ощущает недомолвку, маленькую ложь, но пропускает её.       К чему сну врать, не так ли?       Они продолжают разговаривать — бессмыслица и всякие глупости — ещё некоторое время. Порой Ризли видит его крошечные движения и — знание, рождённое из неоткуда — расцветающие на белом листе пятна — может с точностью сказать, каким будет следующее. Будто он всю жизнь наизусть знал все его жесты. Это неудивительно, отмечает про себя, ведь это мой сон. Есть во всём этом нечто противоречащее, неестественное, но Ризли намеренно отводит взгляд от этого странного, кислого, некрасивого в необъяснимой надломленности.       Мир начинает расплываться, лицо Нёвиллета — теряться в нечёткости, уже воруя из памяти изгиб его улыбки и роспись мягкого взгляда. Вода под ногами становится твёрже, всё больше напоминая постельное бельё.       — Кажется, я уже просыпаюсь, — собственный голос — в тающий снег, — дольше, чем в тот раз. Но я бы хотел поболтать ещё.       В сознание стремительно вливаются новые звуки — реальности. Кто-то громко сигналит за окном с утра пораньше. Ризли морщится сквозь сон и, словно тонущий, тянется к отголоску сна.       — Эй, Нёвиллет, я забыл тебя, знаешь? И вспомнил. В этом сне. Приснись мне снова, — чёрт знает, слышит ли он, или все эти слова упрутся в пустоту его мыслей.       Тихий шорох, небрежный взмах ветров, эфемерная ладонь в волосах:       — Я приду.       Ризли открывает глаза. Пятно в углу. Раздражающий вой клаксона с улицы. Человек, чьё лицо он не может слепить из обрывков образов водыводыводы до горизонта и бесконечного в голубизне неба.       Но они ещё встретятся. Он так сказал.       И Ризли, совершенно наивно и глупо, верит тому, кого никогда не существовало.       Смотрит на часы. Семь тридцать две: проспал на полчаса. Рука затекла от долгого сна в одной позе и эгоистично отказывается реагировать на попытки вернуть её к жизни. Идти на пары не хочется настолько, насколько может не хотеть идти на пары студент второго курса.       Ризли вздыхает.       Пропусков много? Много. Слетать с бюджета не хочется? Не хочется.       Садится на кровати и, щурясь, смотрит на раскрытые зонты людей за окном.       Ладно, иногда очень даже хочется.       

      ***

             На паре по экономике Ризли — ожидаемо — засыпает. Аяка, учащаяся на туризме и гостеприимстве и каким-то неведомым для него образом оказавшаяся на паре по экономике, скучающе тыкает в его плечо ручкой.       — Эй, Ризли, а как же твой драгоценный конспект? — спрашивает она шёпотом.       — Перепишу у Итера потом. Он-то точно пишет, — отвечает, меняя положение на парте и утыкаясь лбом в руки.       Аяка беззвучно смеётся. Итер о чём-то яростно спорит с Сетосом на галёрке.       После пары Ризли, всё ещё разморенный тёплым — душным даже, по традиции — кабинетом и тихим бубнежом преподавателя на фоне, ведёт плечами от зыбкости улицы. Не любит он высокую влажность.       Фурина и Фокалорс — близнецы и кошмар всего универа — разговаривают с Чжунли прямо посреди прохода, из-за чего приходится их обогнуть и едва не угодить в лужу. Клоринда уже маячит у светофора, недовольно маша рукой на последние секунды зелёного света.       — Ты не мог пробежать пару метров? — вздыхает она, когда Ризли наконец подходит, а на светофоре идёт отсчёт красного света.       — Пусть весь мир подождёт.       Клоринда закатывает глаза. И ведь ей ещё проставляться на кофе для этого лентяя.       Они заходят в кафешку сразу напротив универа. Здесь студенты сливают денег больше, чем на проезд, в этом Ризли уверен. Клоринда занимает столик у окна — а не в самом углу, как ему нравится — и отсылает его к кассе, вручая свою карту. Конечно, у него есть и свои деньги, на кофе с утра всегда найдётся. Но ему нравится помогать ей выражать свою любовь и заботу в покупке стаканчика кофе и всяких глупых мелочей. Клоринда словами не умеет, в её семье так не принято, и Ризли не собирается переучивать. Она — точно так же безвозмездно закрывающая глаза на его промахи и сломы характера, — не переучивает его.       Им повезло поругаться из-за места на последнем ряду в средней школе.       Ризли забирает два стаканчика, раф с кокосовым сиропом для Клоринды и миндальный американо для себя, на мгновение пугается, потому что забыл код от чужой карты, и облегчённо выдыхает, когда вводить код всё же не нужно.       Клоринда в ожидании копается в телефоне, быть может, готовится к следующей паре. Тоже бюджетница, но по «связям». Доподлинно — кроме Ризли — об этом никто не знает, а Клоринда униженно поджимает губы, когда всплывает этот факт, и своими знаниями, превосходя едва ли не весь поток, отчаянно пытается доказать, что и сама бы получила место.       Кофе спускается по горлу к самому животу полосой обжигающего язык тепла, на что Ризли блаженно стонет. Ещё бы столик был не у окна, пока на улице всё серое и некрасивое в дождливости.       Секундная заминка, крошечный сдвиг бровей к переносице.       Он не любит кофе — въедливый запах, кусачую горечь во рту. Он всегда больше любил чай, совсем некрепкий, с едва ощутимым вкусом.       Ризли старается вспомнить, кто он и почему этот внезапно всплывший факт впитывается в кости, ощущаясь слишком важным, но на месте понимания — воспоминания — странички из мысленного блокнота близких — только проплешина и пустота. Безликое он не любит кофе селится на подкорке, на кончике языка, находя своё место. Будто Ризли всегда знал это, будто это естественно — знать такую мелочь.       В висках натягивается слабая боль. Миндального сиропа добавили маловато. Спать хочется. Ризли открывает на телефоне презентацию к следующей паре.       

      ***

             Дорога домой — тёмные дворы, шёпот ранней нежной листвы ледяному ветру, противная морось — не предвещала ничего необычного.       Но она смотрит — пепельно-белый комок с гноем на правом глазу — на него любопытными глазками из вырытой из шкафа коробки для обуви, застеленной полотенцем. Ластится под ладонь, мурчит громко-громко, едва ли не на всю квартиру. И Ризли, как малое дитё, умилённо улыбается и сюсюкается.       Он всегда хотел себе питомца. Раньше что-то не позволяло, но, хмурясь, не получается вспомнить, что именно.       У котов непереносимость лактозы, думает Ризли, грея в микроволновке кружку с водой. Надо бы корма купить, да и всего остального. Помыть её тоже надо, к ветеринару отвезти, что там с глазом.       Сделать надо много чего. Так мельтешит в голове исполнение маленькой мечты из того времени, когда Ризли — шебутной подросток, искрящий энтузиазм — очень хотел, но не был готов к ответственности.       После быстрого мыться — котёнок сидел смирно, точно задаток будущего характера — и долгого вылизывания, Ризли приступает к самому важному и долгожданному моменту, грея руки о кружку с чаем.       — Ну и как тебя назвать?       Он думал о символике, изяществе, соответствии, но ни одно имя не ложилось на неё уместным, собственным звучанием.       — Будешь Кэрол, — говорит он на недоумённое мяуканье. Подходит. Оно — имя из закромов сознания — веет близостью и теплотой.       

      ***

             — И каждый раз она так на меня смотрит, что я сам начинаю думать, что несу полный бред, — делится Ризли, запрокидывая голову на руки. Спина мокрая от воды, как и волосы, как и вся его одежда. Мягкие волны качают его, баюкая. Ещё дальше, глубже в бездны снов.       — Вы очень близки, — не спрашивает, но утверждает Нёвиллет, опираясь руками о зеркальную гладь. Мелькает в его словах тепло, расслаиваясь на радость и тонкую благодарность, которую Ризли не может понять.       — Она, можно сказать, мне как сестра. Столько дерьма вместе пережили, что всё даже вспомнить трудно, — отвечает Ризли отвлечённо, любуясь Нёвиллетом из-под опущенных век. Он смотрит на руки. Потирает кончик безымянного пальца. Вспоминает.       Того, кто тоже был ему дорог?       Это одна из самых заметных его привычек — вспоминать. И всегда неосознанно теребить палец, словно цепляясь за него, чтобы потом вновь всплыть в настоящем.       Ризли улыбается. Ему нравится знать привычки Нёвиллета и распознавать их: значения, жесты, взгляды. Понимание каждого его жеста ощущается такой сладкой уютной близостью, заставляя хотеть большего — знать его мысли, его самого от начала до конца.       — Ты счастлив? — тихо спрашивает он, смотря куда-то в пустоту, в неразличимый горизонт.       — Ну, — растягивает расслабленно слова, — в универе тяжко бывает, дребедень мерещится всякая, зарплату задерживают временами, но это, в общем-то, несуразные мелочи. Так что да, думаю, я счастлив.       Нёвиллет усмехается — редкое для него явление, — склоняя голову вправо. Раздумывает, на автомате понимает Ризли.       — Я рад.       

      ***

             Рингтон орёт на всю квартиру. Бесит страшно. Какого чёрта он не выключил звук на ночь?       — Абонент находится вне зоны действия сети... — бормочет Ризли в трубку полусонно, — не звоните сюда больше никогда.       — А отрабатывать пропуски ты, получается, не собираешься? — от недовольного голоса Клоринды к раздражению прилипает тонкой плёнкой тревога. — Я так понимаю у тебя ещё и конь не валялся, ты в курсе, что должен быть на площади Архонтов уже... пятнадцать минут?       — На улице холодно. Я хочу чая и спать, но спать, конечно, больше, — тяжелый вздох в динамик, и Ризли сгорбленно садится на постели в попытках разлепить глаза. — Ты меня от важного сна оторвала.       — И что же там такого важного было? — с очевидным скептицизмом спрашивает Клоринда. Она убьёт его, когда он приедет.       — Не знаю, не помню. Но это было важно.       — Заканчивай плести мне отмазки, поднимай свой накачанный зад и дуй сюда. Твоё счастье, что мы ждём ещё Кэйю. Иначе птица бы уже влепила пропуск — очередной, — на последнем предложении голос становится тише, очевидно, чтобы птица не услышала.       — Да понял я, вызову такси, давай, — выдавливает Ризли сердито и отключается.       За все прогулы приходится платить. Обычно — дополнительными работами и щенячьим взглядом, но в этот раз преподше по даже непрофильному предмету припёрло в виде отработки повести их в, как бы ни смешно, музей Древних эпох Тейвата.       Сдался мне ваш музей, хочется сказать. Но ехать надо.       Стипендия-то не из воздуха летит.       Спустя рекордные пятнадцать минут Ризли, неумытый, заснувший в машине и одетый в то, что валялось ближе к кровати, угрюмо подходит к толпе студентов во главе с Сяньюнь — тем самым преподавателем, которого тихо недолюбливал весь курс. Птицей её величать стали уже выпустившиеся ребята пару лет назад из-за неизменной броши над сердцем.       Ризли находит утешительным тот факт, что минимум половина собравшихся выглядит так же, если не хуже, чем он. Помято и с огромным желанием уйти.       За вход в музей нужно заплатить, что только сильнее тянет настроение вниз. Не заснуть стоя на нудной экскурсии видится тем ещё испытанием, и Ризли не уверен, что справится.       — Залы с экспонатами разделены по хронологическим отрезкам, будем идти от более дальних периодов к ближним, — вещает Сяньюнь, обводя толпу безразличных студентов взглядом.       Они много ходят, много стоят и очень мало сидят. Если бы Ризли было чуть меньше плевать на зачёт, он бы сел на пол прямо сейчас. Или бы не приехал вовсе. Птица ведёт их витиеватыми путями, путая в пространстве. В глазах всё немного смазывается, как от детской ладони по невысохшей краске, а лекция сливается в монотонный — монохромный — шум.       Ризли мысленно уже почти в прекрасном далёко, когда слух — споткнуться об одинокий камень на пути — цепляется за слова:       — Данный экспонат представляет собой единственную сохранившуюся часть одного из старейших обнаруженных археологами монументов, — птица рассказывает ровно, сухо. Видно, что не в первый раз. — По разным версиям монумент относится к периоду многобожия, когда к архонтизму примешивалось язычество.       Ризли теряется в звенящем калейдоскопе бесцветья, в чём-то, похожем на дерелизацию. Камень за стеклом побитый по краям, с уродливыми трещинами поперёк и сколами на местах надписей. Нечто вселяется в него — беспричинная нужда, душащая жажда прикоснуться к осколку древности. Люди вокруг свернулись и — рой бетонных крошек — клубятся серыми грязными пятнами, хочется их растолкать до единого, развеять взмахами рук, себя заклеймив серостью-нечистью-пеплом, прикоснуться не к стеклу, но к камню, словно он — единственное спасение от беспроглядной смоли, просачивающейся в его сознание.       Ризли в этом музее впервые, и экспонат видит впервые. Ризли не знает о нём ничего, но знает его. Наизусть. С закрытыми глазами пропишет каждое съеденное сколами слово на древнетейватском, пусть даже в глаза не видел алфавита.       — Археологи полагают, что монумент был возведён в честь языческого божества Нёвиллета, по легендам властвующего над гидро. В сохранившихся реликвиях он зачастую описывается как спаситель, что, после расшифровки, было найдено и на этом артефакте.       Всё это Ризли слышит впервые, но с каждым предложением, с каждым осмысленным словом он понимает, что знает, знает, знает.       Ризли всё это узнаёт — и историю, и камень, и незнакомые буквы осязаемо мажут по пальцам гладкой поверхностью, хотя за стеклом прячутся в царапинах и сломах. В груди оседает тупая боль, абсолютная, въедливая, несмываемая ничем и никак.       В эту секунду Ризли кажется, что она никогда, никогда не исчезнет.       Выжженные, обугленные тени скребутся в его голове, коробят черепную коробку, прыгают перед глазами, шепчут под веками, а там люди, маленькие и большие, цветы, свечки, сложенные в молитве руки.       Это страшно.       Чужое знание, чужая память в его мыслях.       Что-то касается его плеча — безобразие, грязь, монохромная серость, — и он дёргается, пытается стереть губящее прикосновение, ужасающую безжизненность с толстовки, уже чувствуя, как рассыпаются пеплом пальцы, только сильнее марая одежду.       Кипящая боль в щеке, хруст шеи.       — Ризли, эй, ты вообще крышей поехал? — Клоринда звучит громко, зло и раздосовано, но вопреки голосу бережно сжимает его побледневшее лицо в ладонях, поглаживая большим пальцем красный след. — Слышишь меня? — говорит она уже тише и мягче. — Совсем себя запустил, что ли.       Дыхание учащённое, замечает он между леденящими вздохами и горячими выдохами. У него приступ тахикардии. Тошнит. Вот-вот сердцем вырвет. Язык колет, ресницы влажные.       — Он заболел пару дней назад, — сквозь скрипучую стекловату слышит Ризли. Кажется, Клоринда сочиняет для него сказку. — Плохо себя чувствует, отвезу его домой.       — Конечно, я всё понимаю, — даже лица видеть не нужно — сочувствие и в голосе слышно. — Выздоравливайте, Ризли. Попросите одногруппников принести свою зачётку.       Ризли что-то булькает в ответ, до сих пор слабо осознавая себя, и плетётся за держащей его за руку Клориндой. Плечо фантомно ноет.       На улице солнце. От отблесков луж и мокрого асфальта веет светящейся, робкой надеждой и солнечной лаской. Будто скоро случится нечто хорошее. Дышать становится легче.       Клоринда смущенно мнётся рядом, искоса поглядывая из-под ресниц и сжимая губы. Волнуется. Она всегда за него волнуется, даже когда не говорит.       — Ты как?       Ризли втягивает воздух носом. Полную грудь. Пахнет дождём и светом.       — Уже лучше.       Скачет рассеянным взглядом по площади, вгрызаясь в мелочи: пацан выгуливает шпица (на площади, серьёзно?), рядом со скамейками пожилая пара кормит голубей, странный светловолосый мужчина смотрит в его сторону, сложив руки на трости. Лица не разглядеть.       — Может вызвать такси тебе? — робкая неуверенность отскакивает от чужого голоса и отвлекает. Ризли моргает. Странного мужчины уже нет.       — Не, я сам вызову. Говорю тебе, не высыпаюсь совсем, вот и штормит где ни попадя.       Клоринда молча кивает. Она не скажет о том, что Ризли, словно очарованный — околдованный, обезумевший — разглядывал тот стрёмный камень, дышал через раз, беззвучно бормотал себе неизвестные мантры под нос. Обратился в статую, пластмассовую фигурку, сломано сгибая суставы в шагах, и ничего вокруг не слышал.       Это выглядело жутко, неестественно. После нескольких проигнорированных окликов в голову не пришло ничего лучше, чем просто ударить его.       Она не скажет, а Ризли, вроде как, обиженным не выглядит.       Такси прибывает через десять минут, ещё через двадцать Ризли закрывает дверь квартиры. Тащится от входа прямиком к кровати, по пути чуть не снося подставку для обуви и собирая углы. Пышное пуховое одеяло обнимает его со всех сторон, позволяя утонуть в тепле, зарыться носом и укрыть голову, закрываясь от всего мира. Кэрол сворачивается где-то в ногах. Рабочий день окончен, Ризли увольняется.       Это глупость.       Тихий смешок на выдохе.       Чужая память в его голове?       Эй, друг, у тебя фляга свистит, думает Ризли, убеждаясь всё больше: натянутые из-за сессии нервы сдали, устроив в голове эмоциональный взрыв и сорвавшись на куске камня. Даже не на человеке.       Волшебный камень, Архонты. До чего я докатился? Завтра придёт письмо из Хогвартса?       Он засыпает, зная: кто-то его ждёт. Тень без имени и лица. Безмятежная пустота на полке снов.       Его зовут Нёвиллет — первая мысль, когда глаза открываются.       Он совершенен — вторая, когда Нёвиллет кротко улыбается и приветствует его.       И он меня ждал.       Такова влюблённость на его сердце: солнечный свет, мягкий ветер, бриз, блики воды, полупрозрачный человек, сотканный собственным разумом.       Ризли делится своим — накипевшим, собранным за годы жизни — абсолютно доверчиво, Нёвиллет — ослабить хватку и выронить мелочь — тоже иногда что-то вставляет. Тихо, незаметно. Ризли слушает его — немного слова, немного голос.       — Эй, Нёвил... — и замолкает. Тишина — песнь — рябит.       Знакомое имя оседает дрожью на кончиках пальцев.       — Нёвиллет?       Нёвиллет смотрит в ответ с аккуратной настороженностью и непониманием.       — Да?       — Кто ты? — спрашивает Ризли, затаив дыхание. Слишком знакомо. Слишком узнаваемо. Близость-камень-привычки.       Нёвиллет смотрит странно. В глаза. Ризли не может назвать его эмоцию.       — Твой сон, Ризли...       — Сон? У тебя есть прошлое. Ты сам говорил, — перебивает он, чувствуя нарастающий вес страшной тревоги.       Ризли осознал — оглушающий выстрел в висок: вот то неправильное. Прошивающее обнаженность неба и просвет горизонта.       У грёз нет прошлого и будущего. Они — зажатый в мгновении пейзаж.       Не хватает лишь одной шестерёнки, последнего мазка, абзаца в книге.       Не хватает контекста.       Нёвиллет — тающий, призрачный. С фарфорово-бледной кожей. Есть в его движениях и взгляде ужасающее. Спокойствие. Понимание.       Отсутствие паники и страха, когда схватили за хвост.       — Что за хрень, Нёви? — хотелось думать, что это очередное порождение изношенного стрессом сознания, что нет в этом ничего бурлящего настороженностью, необъяснимого и поломанного.       Но Нёвиллет пришел раньше.       — Послушай, всё не так просто, это... — тяжелый вздох, резко выпрямленная спина, брови в изгибе — о неуверенности и печали.       В звёздных глазах — намёк на горе.       Рывок на кровати. Свистящий вдох.       Я, чёрт возьми, тебя вспомню опадает остаточным на мысли, подобно летнему пуху.       Так после пробуждения — тремор рук, бегающие глаза, пересохшие губы — на тело ложится ушедший кошмар.       

      ***

             — Слушай, да всё нормально, — говорит Ризли в трубку, прижав телефон головой к плечу.       — Ты уверен? — с ощутимым сомнением уточняет Клоринда. — В музее ты выглядел так, будто тебя сбили, а потом прогнали с дороги.       — Уверен, точно, — отбивается изо всех сил, попутно натирая капот. — А ты-то сама как, как дела с курсовой?       Короткая тишина на том конце провода, неразличимый бубнёж следом.       — Я занята, иди работай, — и кладёт трубку.       Ризли смеётся, закидывая телефон в карман.       

      ***

             Сон тянет к Ризли ласковые ладони, любовно колышет волосы, обводит контур бровей и спускается ниже, смыкая веки. Берёт за руки и ведёт в танце плывущего сознания среди калейдоскопа постепенно затихающих оборванных мыслей. Нёвиллет стоит к нему спиной, но в душе рождается знание — библиотека расставленных по полочкам оттенков эмоций, полная пыли и любви, — каким будет его лицо.       Тяжелый выдох. Предзнаменование трагедии в груди.       Нёвиллет оборачивается. Он хочет что-то сказать, Ризли видит это по поджатым губам, чуть склонённой голове, но молчит и смотритсмотрисмотрит так, словно хочет забрать себе ещё не рождённые муки, отмолить от каждого посеянного греха.       Ризли хочет спросить почему ты так смотришь, но духу не хватает.       Он подходит, берёт за руку — страшно мягко, так берут за руку дитя, боясь разбить его невинность — прислоняется своим лбом к его. Шепчет всепрощающе, надрываясь, будто вот-вот заплачет:       — Ты не виноват, — и Ризли чувствует, как губы начинают дрожать, как боль в его шёпоте хватает за горло, грозясь задушить, — просто так вышло.       Ризли закрывает глаза и помнит.       Жизнь, которую он не проживал, но которая его. От первого крика до последнего импульса мозга.              Помнит болезненно ясно, как истончалась от потери душа, а из разорванного мешочка сердца высыпались чувства, оставаясь на обочинах покинутым эхом. Как моря и реки тяжело вздымались и бурлили скорбью. Как созвездия гасли над их головами разбитыми оковами судеб. Как созвездие Нёвиллета исчезло самым первым, навсегда завершив его путь. Как планета возрождалась из пепла, а вода плела — траурно тихо и сотрясающе нежно — колыбельные своему королю (слышать её голос — драгоценнейшее наследие, думал Ризли и мечтал в нём утонуть). Как Апеп воздвиг озёрные ковры и морские луга прекрасных лиловых цветов, распускающихся звёздами на рассвете, в память о нём. Как выжившие архонты, лишившиеся божественности, но не мудрости, преклоняли колени и опускали головы пред его жертвой и абсолютной верой в этот мир.       Помнит, как грудь разрывало от отчаяния и злобы, острой любви и невысказанных слов, тоски и разбитых чаяний.       Помнит его величественную статую, укрывшую фонтан Люсин, ставшую символом надежды, свободы и всевластия вод. Идеально гладко выбитые буквы на камне. Ризли прочерчивал их пальцами одну за одной, разлагаясь изнутри.       Драконий Властелин Гидро, юдекс Нёвиллет, повелитель необъятных океанов.       Ниже, в столбец, на общетейватском.       Король течений. Герой.       Ещё ниже, на витиеватом языке Фонтейна.       Навсегда — наш правитель и судья.       Снова общетейватский.       Вода пронесёт память о нём сквозь вечность, и мы не забудем его подвига до скончания веков.       Тропы свечей, покрывало из букетов у его каменных ног.       И бездушные глаза, смотрящие в никуда.              Слёзы накатывают, обжигая щёки. Пальцы сжимают мантию Нёвиллета, едва не разрывая, цепляются намертво. К костям крадётся костёр, кренит колени кошмаром конца, кусает кровожадно. Изжигает всё живое изнутри, полощет керосином, стремясь спалить дотла, до чёрного струпа вместо сердца.       — Нёвиллет, — пискляво и жалко, на грани сорванных всхлипов, — Нёви.       Они смотрят друг на друга. Явь и сон. Всегда живой и навсегда покойник. Плачь остывает на разгорячённой коже жгучей колючей изморозью. Лёд больше не живёт на кончиках его пальцев, не прошивает вены холодом, растекаясь щекотным воодушевлением, не бледнит ещё сильнее щёки, но Ризли помнит его. Объятия мороза, сила элемента в его руках, сверкающая жемчужина на одежде, дарованная божеством.       Жизнь вспыхивает на веках лоскутами и оседает горечью в животе.              Раны горят от солёной воды, душа — от категоричной жестокости смерти. В его звёздных глазах засыпает вековая жизнь, преодолевшая судьбу. Нёвиллет выиграл войну. Нёвиллету — прощальный поцелуй уходящего мира под сердцем — увидеть спасённый им мир не суждено.       Море тихо плачет, содрогаясь в намёке на шторм. Море чувствует тишину штиля в его душе.       Ризли целует Нёвиллета в лоб.       И Ризли понимает, что смерть непреодолима и горда, ровно как и любовь, но даёт им время на прощай на взгляд до самого сокровенного зала души потому что не отдаст его как не проси а мир хочет запечатлеть его последний вздох в доказательство вольной жизни и непоколебимого духа и запрятать в Ирминсуль но Ризли просто дрожит просто плачет просто теряется в каждом его жесте и ослепительном ужасе не желая отпускать даже холодный труп обнимать пока волны не спрячут их охладевшие тела так боясь больше не встретить и сойти с ума забыть тембр голоса и не услышать его в самых болезненных снах о счастье которое у них украли.       Руки до конца жизни запомнили мягкость мокрых — от воды, от крови и слёз, — совсем не белых волос, полных грязи и пепла, гладкость бледной — обескровленной — кожи, теплоту едва существующих выдохов.       А душа навсегда вырезала на своих краях его слова. Почти неслышимые. На грани прощального толчка сердца в груди и улыбки, смирением дробящей кости.       Мой путь окончен, Ризли, но путь воды вечен.              Ризли падает на колени и тянет Нёвиллета за собой.       Голова взрывается фейерверками, отбивает колокольным звоном в висках. Памяти много, жизни много, боли слишком много. Нёвиллет продолжает смотреть, молчит, и выглядит очень-очень печальным.       — Как? — шепчет Ризли, теряясь в коридорах времени. Подползает к нему ближе, жмётся, как щенок, пока душу жерновами перемалывает в пыль. — Ты здесь. Почему? Ты не... Не жив.       Его воротит ото дня ко дню, от вздоха до выдоха, от рождения до первого убийства, от улыбок родителей до пересоленной тюремной каши, от громогласного приговора до квартальных отчётов для дворца Мермония. Клоринда с мечом в руке и кровью на щеках, со стаканчиком кофе из автомата и сумкой с ноутбуком на плече; Сиджвин среди сырости медных пластов стен и пластинок таблеток, между коробками с продуктами, никак не помещающимися на полки гипермаркета; Фурина на троне растоптанных вековых трудов, на паре по режиссуре; Фокалорс поплывшим образом на фресках, на месте обвинителя в университетском суде.              Статуя — идеальная его копия, уверенная, холодная, великолепная, мёртвая. Совершенное сходство вплоть до резанных запонок, узоров на каблуках сапог, высоты скул, наклона головы, угла сгиба локтей. Хочется крикнуть всему Тейвату о том, какое уродство они сотворили, но сил хватает только смотреть и покручивать на пальце обручальные кольца. Не с кем было оставлять, некого было хоронить.       Нёвиллет был рождён из воды, в ней же и исчез — истаял, как сахарная вата, всего за одну несправедливую секунду.              — Все души живут в изнанке, — Нёвиллет кладёт ладонь на его щёку и поглаживает большим пальцем. Смерть дышит через его волшебные глаза. — Только вот моей здесь быть не должно.       Ризли поднимает вопросительно брови, кривит губы и не понимает, что плетётся в груди.       Страх, горький и ластящийся туманом, — что, чёрт возьми, происходит? Когда я проснусь? Сон ли это?       Непринятие, острым концов впивающее в горло, — как это может быть правдой, это не моя жизнь, нет, ты лжёшь, это сон, я проснусь и стряхну его с себя подобно кошмару, сонсонсонсон.       Осознание, цепи, тянущие ко дну бесконечной топи, — ты здесь и нигде. Кто мы теперь? Прошу, расскажи всё с начала.       Горе, чёрной повязкой закрывающее глаза, — океан пел и обещал упокоить твою душу, обещал сберечь от боли всё, что от тебя осталось. Ты здесь из-за меня, правда? Мне жаль, Нёви.       Любовь, поблекнувшая и треснувшая дорога в разрушенный рай, — я скучаю, слышишь? Я не хочу просыпаться.       — Души элементальных созданий в конце возвращаются к началу. Так мы перерождаемся, из раза в раз, из эпохи в эпоху. И я должен был дать жизнь следующему воплощению дракона, — он объясняет медленно, подбирает аккуратно слова, чего-то ужасно боясь. — Просто... — заминка на долю секунды, отведённые к коленям лиловые звёзды, желание закрыть уши и не слышать, — твоя душа не смогла отпустить. А я, ты знаешь, бессилен перед твоей волей.       И рушится мир, трещат разбитым звоном зеркала горизонта, течения поют не колыбельную, панихиду, обнимают и калечат рассудок. У Нёвиллета над головой венец мертвеца, у Ризли — дамоклов меч, готовый вспороть скальп. Каждая секунда перед неизбежным осознанием ложится пред ним красным ковром на эшафот длинною в тысячи лет, которые Нёвиллет искал покоя.       — Хах, послушай, я реально не понимаю, о чем... — и замолкает, раскурочивая сосуды памяти, молясь, чтобы...       — Как только ты начинаешь что-то понимать, первая твоя реакция — вытряхнуть из себя это понимание, — говорит Нёвиллет, и на его губах расцветает знакомая улыбка, в которой кроется знание любви от корки до корки, а в голосе — неизгладимая печаль. Ризли может вытряхнуть ужасающее понимание из себя, но, к сожалению, не из Нёвиллета.       Нёвиллет — приоткрытая дверь, дорога домой, эхо времён, которых некому больше помнить. Дверь в мир, который Ризли, возможно, никогда не хотел знать.       

***

             Ризли не забывает.       Он идёт на пары, терпеливо отсиживает до последней минуты, задерживается у преподавателя на окне за обсуждением подготовки презентации для мероприятия на следующей неделе. Едет в клуб с одногруппниками, чувствует, как музыка с алкоголем кренят мысли и стирают напрочь тревоги, оставляя в голове благословенную тишину расцветки диско-шара. В глазах пляшут разноцветные вспышки вперемешку с тьмой углов под потолками, дыхание сбивается от беспрерывных танцев, капельки пота стекают по виску и щекам, обходя сумасшедшую в пьяном угаре улыбку, подвластно которой очередная безликая девушка жмётся к нему и опоясывает шею тонкими руками.       Ризли наклоняется к ней, кладёт ладони на узкую талию, несёт всякий бред, заигрывая, и его голова пуста. Они выбираются на улицу, расталкивая всех вокруг, не в силах отлипнуть друг от друга, и слышат в спину гомон недовольных голосов. Он целует остервенело, кусает губы, едва успевает наполнять лёгкие воздухом. Смазливая кукла напротив такая же серая, как и большинство в этом клубе, но Ризли плевать настолько, что он закрывает глаза и снова тянется к ней, вгрызается яростно в шею, слышит тонкий стон над ухом.       В мыслях — тихо, чисто, совершенно не больно и не страшно.       С угла крыши капает дождевая вода и падает на лицо, почти попадая в глаз, тянется по раскалённой коже жидким азотом, обжигая холодом. Ризли замирает. Капля стекает к губам — ни разу не солёная, не слеза, — обмывая язык прогорклым отвращением. Девушка что-то спрашивает приторным голосом, от таких сводит зубы, такие ему нравились всю жизнь, её губы липкие и с привкусом химии от блеска, накладная ресничка упала на нос, таких милашек Ризли всегда провожал взглядом. А потом       безмятежность воды коснулась его слуха, тонкие бледные губы вплели себя в память, глаза, расцветающие катарсисом в груди, отпечатались на роговице. Ризли нравятся глупые смазливые девчонки, тянущие к нему руки. Ризли падает в пучину горечи и противоречивой привязанности, вспоминая волосы-нити разливом лунного света, и трет руки от пробравшего кости омерзения при взгляде на незнакомку.       Картины ослепительного счастья — его и не совсем его — неовинтажный пейзаж — вспыхивают за долю секунды, дурманят голову и плетут на сердце кружево из мягкого и тёплого.       Ризли эту память ненавидит. Хочет стереть напрочь, чтобы никогда не помнить и не знать, не терять, не тонуть в пленяющей любви. Ризли хочет уничтожить его-не его жизнь, судьбу того Ризли, которым он когда-то — так давно, что об этом помнят только звёзды — был (сохранить их отголосок), вырвать этот кошмар (ласкающе мирный на полях, где обычно не читают), разорвать и развеять его прах.       Девушка остается один на один с проигнорированными криками в спину, Ризли — с тошнотой то ли от алкоголя, то ли от вязкого чувства потери, жгущего кости. Он думает, как же хорошо было до.       До были ночи за сериалами, тусовки с друзьями, планы на ослепительное будущее, полные лёгкости плечи и чай с цедрой апельсина. До было незаконченное, картина, потерявшая свою суть, сквозившее холодом в моменты тишины.       Ризли потеряшку нашёл, но не смог найти ей место в своей — новой, чистой, незапятнанной монохромным — жизни. Лишняя деталь пазла, бесценное за бесценок. И от этого чуть-чуть, совсем капельку, хотелось разрыдаться.       Ризли влюбился в сон, в грёзу, в недостижимую более никогда мечту. Память. Эхо. Туман над озером.       Прошлому должно жить в прошлом, думает он, разваливаясь на убогие части.       Прошлое не остаётся в прошлом.       Это он понимает, чувствует несмываемую липкость памяти под кожей, а голос срывается в обрубленный хрип.       Ризли влюбился в Нёвиллета, безнадёжно и неизбежно, и эта любовь гноилась в черепе и скорлупе сердца, грея и изжигая. Немного убивая. Это знание очевидно как день, как реки вселенных в его глазах, как хруст бремени в суставах. Это — просветление, что темнее ночи, зловещее озарение.       Их никогда не будет. Им не суждено случиться.       Перед глазами всплывает картинка. Ночь. Звёздные письмена на небе. Луна — снежный шар, яркая и накрывает их серебряным одеялом. Нёвиллет сидит в воде на самом берегу. Улыбается, слушает россказни моря. Ризли сидит рядом, ноги вытянуты. Он тоже улыбается. Они спокойны. У них вся жизнь впереди. Они любят.       Навсегда запечатлённое в памяти, никогда — повторимое.       

      ***

             Ризли бы хотел, чтобы Нёвиллет прожил эту жизнь с ним.       Без боли.       Без долга.       Но Нёвиллета нет — пепел, да песок, да вода сквозь пальцы.       У Ризли руки сухие. Щёки — в паутине слёз.       Он глотает все до единой, а дышать тяжело, грудь в цепях, ржавых и скрипучих.       Смогу я захлебнуться этим горем?       Горе горькое на вкус, до сморщенного в рыдании лица, сломанных вдохов, слегка солёное — от жгучих капель из глаз. Смерть тоже солёная — как море.       

      ***

             — Да что с тобой случилось, я не понимаю, — голос Клоринды уставший и расстроенный в тонах.       — Курсовая сама себя не напишет, — отвечает Ризли наигранно беззаботно, с налётом раздражения от того, что ей стало не всё равно тогда, когда хотелось, чтобы о нём забыл весь мир и трогал разве что уличный кот.       Под глазами стелются ночные ковры темнотой, а сосуды красными нитями горят у зрачков, не видевших сна уже несколько дней. Ризли ощущает, что ещё секунда, и уставшее тело не выдержит и бухнется в обморок прямо здесь, в университетской столовой.       Тогда там, в изнанке жизни, не выдержит уже он.       Пара дней слишком малый срок, чтобы воспоминания притупились. Напротив, они расцветают ещё ярче, ещё острее, обретают оттенки и запахи, дождём пепла оседая в груди.       Ризли гуляет по набережной. За спиной, у проезжей части, гудят провода электропередач, совсем не вписываясь в безмятежность океана. Чувство дежавю скручивает пальцы, непреодолимая нужда тянет, тянет неудержимо к кромке воды, молит окунуть ладони в солёный прилив.       Океан ледяной по весне, ещё не согретый солнцем, пронзает кожу иглами холода и пускает мурашки по коже. Руки убирать не хочется.       Тихо. Гладь спокойна. Ризли не видит, но чувствует: она улыбается. Знакомо-знакомо. Она тоже помнит. Ласкает ладони до онемения, здороваясь с ним, полным прошлым до краёв.       Океанские воды лазурные, чистые, искренние до излома сердца. Ризли видит смазанный по краям образ Нёвиллета в отражении: сложенные за спиной руки, собранные пряди, официальная одежда.       Она взрастила его. Своего принца, своего короля.       Последнего дракона, разделившего с ней времена.       Он держится ровно в дымке мира, который забыл его, солгав и нарушив обещания. На секунду всплывает мысль а ведь той статуи нет больше, и фонтана Люсин, и театра Эпиклез, и свечей, и цветов, и благодарности, и веры. Чувство вины слегка тянет низ живота.       Он обрядился в ложь, надел кольца презренного отторжения на каждый палец, потуже затянул веревку на шее, страшась то ли принять, то ли окончательно отвергнуть.       Сбегает от сна, потому что знает: никогда не сможет закрыть глаза, отвернуться, отказаться.       Вечер целует небо ясной чернотой — размазать угля по полотну. Увидеть в городе чистое небо, такое, чтобы звёзды сверкали приветливо — редкость. И не хочется размышлять о том, что всё это сплошное кладбище невообразимых размеров, что светила все мертвы, оставив в наследие о своём величии крошечный пульсар или монстра, гравитацией сжирающего всё, до чего дотягивается.       Увидит ли он конец Солнца, как увидел его, Ризли, конец?       Болит голова, желание заснуть — от изнеможения, точно не из-за лиловых глаз — наконец настигает и наваливается сугробом.       И вот сновасноваснова знакомая картина, разъевшая его сны. Снова солнце с липкими лучами, мокрые ступни, бесконечность в пустоте, песнь — колыбельная, панихида — неизъяснимый гимн в тысячелетней тишине. Нёвиллет встречает отблеском растянутых губ и всезнающим взглядом. Ясным. Понимающим. Отражающим его собственный, но в тонах смиренности.        Ризли садится и ждёт, похлопывая по месту рядом с собой.       — У нас нет выхода, — произносит Ризли и удивляется тому, как легко его тяжесть нашла выход, без надрыва слёз. Словно прощай и навсегда не дышат ему в спину, словно не хочет раствориться в этом сне.       Нёвиллет согласно мычит. И такой ластящийся мягкий свет на его лице, крошечная радость, крупица восторга делают его совсем живым, чуточку игривым, стирая тень неиссякаемой усталости, отпечатком смерти лёгшую на его неспящую душу.       Что жизнь, что смерть — теперь всё едино.       — Выхода никогда не было, — говорит Нёвиллет спустя пару секунд, но неизданный смех почему-то липнет к этим ужасающим словам.       —Ты... — почемупочемупочему ты улыбаешься так ослепительно ярко сейчас. Ризли молчит, и сердце его молчит, замерев пред его светящимися глазами, полными юности и неопороченной любви.       — Ты принял решение, — прерывает Нёвиллет ненавязчиво, клинками горестных слов мягко оглаживая шею — аккуратно, в миллиметре от убийства, — в этот раз мы попрощаемся как полагается.       Кажется, коснешься его — и исчезнет. Настолько он эфемерен в счастье, в переплетении тепла и беззаботности жестов. Нёвиллет был таким — в прошлом — очень-очень редко, в самые лучшие дни их жизни.       И сегодня. В самый худший? Лучший? Печальный? Последний их день.       Ложится Ризли на колени, насквозь моча одежду и длину волос. Ласково-ласково, на стыке тоски и нежности.       — Я малодушен, не так ли? — их пальцы переплетаются слишком правильно, и Ризли не понимает, как жил без этого, и понимает, что не сможет жить без этого весь оставшийся ему срок. — Тогда, в той нашей жизни, после моей смерти твоя душа была разрушена до основания. Я всегда был слаб — перед тобой. И ты попросил меня, в таком же ясном видении, дождаться, — смеётся, и сизые хлопья грусти отлетают от его смеха. — И вот мы здесь.       Мир шатается — или Ризли, или его рассудок — от удушья и боли. Касания искрятся оголёнными проводами, кусают горячо пальцы и клеймят десятками ожогов кожу, пока он молчаливо массирует Нёвиллету голову. Неосознанно.       — Ты сказал, что выхода никогда не было, — снова ноет в костях тяжесть утерянной дороги домой, бессонные ночи, утрата, которой не случалось с ним, чёрная дыра в груди, — тогда зачем?       — Твоя последняя просьба и моя — последняя воля. Думаю, я просто хотел проститься.       У Ризли так и чешется язык сказать да какое к чёрту прощание, если ради него ты сновал бестелесно веками, сказать ты вынул мою душу, разорвал на ошмётки и запихнул обратно, сказать это всё было зря и       — Потому что там не будет тебя, и мы не встретимся больше — не так.       Ризли задыхается. Смотрит на Нёвиллета — на безбрежное счастье, которого не случится.       Вспышка воспоминания — самого сокровенного, самого драгоценного, упасённого напоследок, чтобы наверняка разбить вдребезги.              Это было тепло. Это было сладко — до нытья в зубах. Это было великолепно, и Нёвиллет был великолепен, коронованный лунным серебром, словно мерцающий призрак, сошедший со страниц ремурийских сказок.       Они вальсировали под пение мира, ступали по глади воды — в сотне метров от берегов, — подталкивающей каждый их шаг в унисон. Море — зеркало неба, а небо было под их ногами, и они танцевали на звёздах, на луне, на бесконечном небосводе, мечтая, чтобы это мгновение обернулось нескончаемым сном.              Нёвиллет смотрит волшебно, немного мечтательно, на грани блаженного, и Ризли — сбитый танцем с ног — не может разглядеть, насколько светлее в оттенках стала его печаль.       Он до звенящего треска сердца не хочет, чтобы всё было так. Их история исчисляется тысячелетиями, но на самом деле закончилась ещё тогда — в мире, которого больше нет, но который отправил последний сигнальный огонь в память о себе. Ризли хочет что-то сказать, хочет, но не может. Но он осознаёт:       Сейчас они — лишь осколки той чистолюбивой мечты.       — Я буду присматривать за тобой, — шепчет Нёвиллет с сокровенной нежностью, и у Ризли горят глаза, а вместе с ними всё самое светлое, что в нём было. — Как и всегда.       А Ризли озаряет — кровавые полосы расползаются на груди — Нёвиллет действительно был рядом всегда. В воде. Он будет утешать дождём, обнимать снежными хлопьями, улыбаться бликами воды. Нигде и всюду сразу. Близко-близко. Рука об руку с ним, от колыбели до могилы.       — Я люблю тебя, Нёвиллет, — выдавливает он сквозь заплетающийся язык и топкое отчаяние (и грусть, и страх, и слезы, и трепет, и тревогу, и разочарование). Хочется сказать не уходи, но шанс был утерян слишком давно.       Нёвиллет.       Его вечный незакрытый гештальт.       Мост — в прошлое, в полноценное, в желанное — рушится и тонет.       Он поднимается и целует. Если бы Ризли попросили описать чувство, утекающее с каждой секундой этого поцелуя без шанса вернуться, он бы сказал: «Я не могу дать этому названия».       Ни одно существо на этом свете бы не смогло.       Трепет ресниц. Глаза в глаза. Абсолютно радостная улыбка на его бледных губах — сдержанное обещание, исполнение последней воли.       — Прощай.       Слово — жалкое, жалкое слово, наполненное навсегда, никогда больше, вечно, до самого конца времён, пока мир не сгниёт и мы вместе с ним.       — Прощай, — шёпотом, в самые губы.       Нёвиллет начинает плыть — расплываться, испаряться, плавиться, таять, исчезать — у него на руках (эта картина слишком знакома, чтобы не захотеть вырвать себе сердце). Голова взрывается и это всё? Подожди, я ещё должен сказать, стой, не надо, не уходи, не оставляй меня, я не готов, хватит, остановись, пожалуйста, пожалуйста, прошу.       Сжимает так, будто Нёвиллет — песок морской, уходящий с отливом, а он, дурак, пытается его убаюкать.       Всполох ужаса, острая картинка режет глаз — запоминай, запоминай — тихий всплеск, последняя строка колыбельной.       У каждой грёзы есть конец.       Ты не мог иначе.       Прости, я люблю тебя.       Прости.       Побудь со мной ещё немного — проведи меня в ад.       Много прошу, да? Прости.       Любить тебя было лучшим, что со мной случалось.       Прощай, Нёвиллет.                            

А может, встретимся во сне?

В том ясном, солнечном видении,

Где море плачет по судьбе твоей,

Где я оставил все свои надежды.

                                  Жарко. Тошно.       В груди громко пульсирует, пробиваясь к языку.       Мокрое лицо от слёз лицо, холодный пот на спине, тёплый и омерзительно липкий — на ладонях.       Ризли проснулся.       Горло сжимается.       Ах. Вот оно что. Это чувство. Эта боль.       Везде больно. Но больнее — в душе.       Всё ещё ночь — дезориентация в темноте не даёт вздохнуть, крошечная паника свербит в затылке. Ризли включает ночник, и вуаль золотистого света рассеивается по комнате, подсвечивая узоры на стекле.       Дождь.       Нёвиллет.       И опять дрожьдрожьдрожь, понятно, почему больно, жаль, что проснулся.       Сиплый вдох.       Горе скручивает пальцы и клеймит сердце.       Потому что Ризли помнит.       Дорожки воды рисуют на окне бессвязные картины. Дождь стучит не по стеклу, но по вискам, по плечам, всё ниже горбя его спину. Хочется уткнуться в подушку и кричать, пока скорбь не уйдёт, навсегда оставив после себя полое тело без памяти и чувств.       Сдавленный рваный вой вырывается из треснувших губ. Глаза плавятся от кипящих слёз, пальцы вцепляются в волосы, мечтая оторвать с корнем. Его потеря бездонна, его потеря невосполнима, навечно оставившая в груди сквозную дыру.       Потому что знает.       Сон всегда остается во сне.

      

У берега реки

Я вспомню голос твой,

Как были дороги

Наши встречи под луной.

И нежный взгляд россыпью звёзд

Унесёт меня туда, вернёт меня домой.

К твоих глазам яснее неба,

К твои рукам теплей огня,

К тому моменту, в день победы,

К твоим словам: люблю тебя.

И если ты исчезнешь вовсе,

И если я очнусь от сна,

Приди ко мне однажды ночью,

Как весною — талая вода.

                           Клоринда улыбается. Солнце красит её улыбку позолотой, и Ризли не может сдержать свою. Повсюду слышатся клубки разговоры, смех, попсовая музыка незатейливо разбавляет фон.       Они закончили универ. Жизнь немного сменит оттенок, потеряет последний отсвет бурлящей юности. Фурина подходит сзади вместе с Навией, оставляя Фокалорс где-то позади, и Клоринда вздрагивает, слыша ее громкий голос из-за плеча. Они идут в актовый зал на торжественную церемонию. Тёплый летний ветер слегка колышет волосы и кисточки на их академических шапочках.       Как только толпа студентов с семьями зашла в зал, начался моросящий дождь — привычное явление для июня. Ризли — сизая река печали, мерцающая благодарность — закрыл глаза.       Три года.       Он учился улыбаться заново, по кусочкам вспоминал, как звучит собственный смех, каково на вкус счастье, искал, где же брать ту лёгкость в груди. Ризли знает, что эта пропасть в сердце, в душе, никогда не исчезнет, проведёт его до самой могилы, но он научился — со злостью, саморазрушением, слезами, объятиями близких людей, с путешествиями к далеким морям и проливам — заполнять её чем-то большим, чем неиссякаемая боль. И он наполнил её памятью: светлой, чистой, радостной, из обеих жизней поровну.       Ризли больше не полюбит — не сможет, не захочет. Для него Нёвиллет — любовь в каждом её проявлении, спящая там, докуда ему вовеки не дойти. Он будет жить дальше. Запомнит их историю длинною в тысячелетия, пронесёт её сквозь года и       Умрёт.       И их жизнь будет предана забвению.       Солнце неуверенно выглядывает и проводит полукруг радуги.       И они — звенящее счастье, мурлыканье моря и тающий снег, — наконец, смогут обрести покой.