Faustus

Сукуна услышал, как остановилось сердце Годжо Сатору. Ему не пришлось прилагать ни малейших усилий, чтобы услышать, как эхо стаккато в его голове наконец замедлилось, а затем резко оборвалось, словно лопнувшая струна. Сукуна едва успел осознать произошедшее, как буря на периферии его сознания утихла. На мгновение тишина показалась ему неестественной. Новая атака? Неизвестная техника? Казалось бы, вот он — Годжо Сатору, piece de resistance, вот он, вот он, никогда не дающий тебе передышки. Что он задумал на этот раз? Что он задумал? Прошло мгновение, потом ещё одно, но Годжо Сатору не поднялся с земли. Обе половины его тела оставались неподвижными, глаза — слепыми. Медленно и недоверчиво, но Сукуна всё же покинул боевую стойку. Какой-то частью сознания он уже понимал, что в этом более не было необходимости. Он шагнул ближе. Кровь Годжо Сатору окрасила носки его ботинок в алый цвет, и Сукуна прикусил губу от нестерпимой жажды попробовать её на вкус. Тысяча десятков сражений научила его этому — уверенность в смерти противника приходила с горечью на кончике языка. — И это всё? — пробормотал Сукуна и опустился рядом с ним, не обращая внимания на то, что кровь тут же пропитала его штаны. Он наклонился ближе, так что между их лицами почти не осталось пространства. Лазурь радужек Годжо Сатору померкла и выцвела. Алые росчерки на его лице перестали заживать, губы разошлись под давлением крови, скопившейся во рту. — Что, правда? Ты сдался? Должно быть, где-то там рыдали в три ручья щенки Годжо Сатору, решая, кто должен прийти сюда следующим. Его паршивый сосуд наверняка был среди них. Однако Сукуна никогда не чувствовал к нему такого безразличия, как сейчас. Поэтому, не думая больше о нём, Сукуна положил руку на грудь Годжо — туда, где остывающие плоть и кости разделяли его ладонь и мёртвое сердце, — и поцеловал его. Губы Годжо Сатору были мягкими, и Сукуна не удержался и обхватил ладонями его лицо, чтобы углубить поцелуй. Его язык погрузился в бурую кровь, как в реку, и чувство превосходства, чувство ликования охватило его в один миг. Годжо Сатору никогда не был так прекрасен, как сейчас, — мёртвый, безбожно мёртвый, как всё человечество, как нейронная звезда, как он сам. Белая кожа, синяя плоть, пелена на глазах и багровая кровь на каждой частице его существа. Ангелы, должно быть, задыхались от зависти, глядя на него. Сукуна закрыл глаза. Свет, исходивший из-под кожи Годжо Сатору, — свет его души — окончательно угас. Казалось, Сукуна забрал последние отблески вместе с кровью из его рта. Теперь, бездушный и бесконечно мёртвый, он больше не был Годжо Сатору. Теперь это был просто глупый труп. Внезапно на Сукуну накатила волна ярости — первобытной и тёмной, как тень на существовании человечества, как сама его природа. Ярость была настолько сильной, что Сукуна схватил Годжо за воротник футболки и грубо встряхнул его. Для постороннего человека это могло показаться отчаянием. — Ты не можешь так просто покончить со всем этим! — крикнул Сукуна. Его дыхание участилось, кожа на костяшках пальцев побелела. — Как ты посмел просто так умереть! Как ты посмел! Его разум кричал в агонии, мысли разбегались в разные стороны. Тысячи желаний разрывали его на части — ударить Годжо, приказать ему подняться. Поцеловать его снова. В конце концов, Сукуна был одинок с рождения — нежеланный ребенок, угрюмый сверстник, смертельный враг. Навечно один, навечно застрявший на вершине, где нет места для других. И теперь тот, кого Сукуна на мгновение посчитал равным себе, лежал перед ним бездыханным телом. Если это и не было наглым с его стороны, то, по крайней мере, ужасно несправедливым. Даже в смерти Годжо Сатору оставался ублюдком. — Ты просто трус, — пробормотал Сукуна. Мир перед глазами расплывался, и он провёл ладонями по груди Годжо, пытаясь сосредоточиться. Всё ниже и ниже, вплоть до разрыва, где рёбра и внутренности торчали из груди, словно уродливые обрывки. Если никто не победит Сукуну, они не смогут забрать тело и похоронить его как следует. Вороны прилетят и выколют ему глаза, личинки заполнят лёгкие. Это будет именно то, что Годжо Сатору заслужил за такое предательство. Предательство его, Сукуны, надежд. — Ты же трус, да? Я не нахожу другого объяснения такой глупой смерти. Ты решил использовать меня, чтобы покончить со всем этим. Чтобы они больше не досаждали тебе, верно? Верно же? Никто, конечно, не ответил, но в безумном порыве Сукуне это было и не нужно — он сидел, склонившись над бледным лицом Годжо Сатору, чьи глаза слепо смотрели в небо. Его разум, пылая от отчаяния, представлял, как солнце снова засияет в лазури, как Годжо повернётся к нему и скажет с хитрой ухмылкой: «От меня так просто не отделаешься. Смешно вышло, да?» Они бы рассмеялись и продолжили битву. Может, Сукуна поцеловал бы его ещё раз. Это было бы правильно. Это было бы именно так, как должно быть. Но Годжо Сатору не двигался. Его губы были в кровавых разводах, выражение лица рассеянным. О чём он думал перед смертью? Какие призраки тянули к нему руки? Конечно, это должен был быть тот парень, из-за тела которого Годжо оказался в заключении. Он был удивительно везуч — при всём своём ничтожестве именно он пленил сердце Годжо Сатору. Что же в нём было такого особенного? Сукуна с досадой выдохнул и снова оказался возле лица Годжо. Постепенно на его коже начали появляться пятна. Конечно, в отличие от Сукуны, ничто не длится вечно. Он мог бы сидеть так до скончания веков, но стоило ему моргнуть, и синие кольца сменились бы тёмными провалами глазниц. Иногда быстротечность всего во Вселенной разочаровывала. Словно желая запечатлеть этот момент, Сукуна прикрыл глаза и осторожно коснулся языком уголка рта Годжо. Холодная горечь, как и все предыдущие разы. Он был прав — пусть и красивый, но это был просто труп. Тень былого величия неумолимо рассеялась, а вместе с ней и Годжо Сатору. Больше не было нужды в сентиментальности. Сукуна встал и отряхнулся. Он услышал, как воздух заскрипел, когда к нему приблизился новый противник. Что же. Похоронив единственную битву в своей жизни, достойную его внимания, Сукуна приготовился к возвращению своей вечной подруги — скуки. В конце концов, она была с ним намного дольше.