Письмо одно – конец для двоих

Пробуждение эпистата было поздним и тяжёлым. И ладно бы наёмница, но Тизиан, его верный и покорный... Друг? Мог бы позаботиться о том, что бы верховный эпистат как можно быстрее прознал, что сумела вытворить Эва. С помощью чего ей удалось провести его? Или, вероятно, кого? Но Амен знал, что сам позволил ей одурманить себя. Сам желал быть очарованным ею, завладеть этой хитрой женщиной полностью, без остатка. Без сомнений и презрения. Только она считала иначе... За что в скором времени поплатиться. Они будут нести это бремя вдвоем, у неё нет выбора. Но, если так подумать, был ли выбор у него? И будет ли вообще... В голове Амена было слишком много вопросов, и бережно сложенный клочок бумаги меж его одеждой, оставленный Эвой, вряд ли бы на них ответил. Он вчитывался в текст жадно.Каждое слово, написанное ею, болезненно отзывалось где-то в груди. Каждый иероглиф встревал в голове, принося одновременно облегчение и смятение. Интересный набор чувств вызывала в нем девушка, которая, как он наивно думал, и мухи бы не обидела, не то что предала. – Моя Нефтида... Что же ты наделала... Эпистат сжал край штанов так, что ткань издала трескающийся звук. И без того бледная кожа на вид стала ещё белее, костяшки пальцев приобрели красный оттенок. Аменом овладела беспощадная злость. Такая жгучая, рвущаяся наружу, что овладеть ею мужчина не смог. Его кулак влетел в стену – та, принимая удар, лишь оставила после себя боль. Но неизлечимая рана, что сияла в его груди, была куда сильнее и значимее. Пусть и была невидимой. Он ударил ещё раз. Продолжал до тех пор, пока в ранее гладкой поверхности не оказалось приличной вмятины, покрытой кровавыми брызгами. Помятыми были не только стена и рука, но ещё и его душа. Вот только её увядающее состояние оценить не мог никто. Пергамент намок от смеси крови и слёз. Ладно кровь, но слезы? Чтобы Амен, да проливал их из-за какой-то дурной Шезму? Но дураком Амен считал только себя. Нужно было взять себя в руки, сейчас же. Иначе эти чувства сведут его с ума. Игнорируя боль, мужчина созвал срочное собрание. Терять времени он больше не мог. *** О его конечности, что с виду напоминала окровавленную кость, что бросили на растерзание псам, никто спрашивать не осмелился. Вступила в силу охота. Указ был четкий и простой: взять её живой и без повреждений. Не дать наставнику добраться до неё. К Пеллийскому такого добродушия проявлено не было - его состояние Амена не волновало. Но он тоже нужен был живым. К сожалению... Как минимум для того, чтобы эпистат мог самостоятельно насладиться тем, как мучается лекарь под действием его пыток. Для него он бы точно придумал что-то новое, изощрённое. Интригующее. Но мысли вдруг резко кольнула совесть: как отреагировала бы Эва? Насколько сильно его женщина привязалась к этому бездарю? Но заслуживала ли она вообще снисходительности и смягчения? Ответ вырвался сам собой: нет. Но никто её не тронет. Её душевные терзания Амен залечит не хуже, чем Пеллийский, который так часто вертелся возле его Неферут. Мысленный монолог утомлял, давил на плечи Амена мёртвым грузом. Но вытеснить из своей головы размышления не удавалось. Они впились в мозг также, как образ Эвы. Образ той, кого он бесконечно желал. Той, кого он любил. По-своему, ожесточенно и неправильно, но любил. Сильной. Но бесконечно ранимой и не благоразумной. Размышления Амена резко свернули в иное русло: – "Возможно, какая-то часть меня её понимает. Надёжно скрытая, но я обязан добраться до правды. Неферут... Одинаково не желает погибать от руки охотников, наставника, или непосредственно моей. Когда же ты поймёшь, глупая, что зла я тебе не желаю. Кому угодно, но не тебе. Но в праве ли я называть тебя глупой? Вычудила. Интересно, о чем сейчас думаешь. Ликуешь от победы? Плачешь? Чего ты желаешь, Эвтида... Я бы дал тебе все, что мог. Пусть будут прокляты Шезму, как и Фивы. Но я найду тебя. Верну туда, где тебе положено быть. Со мной." Вступала в силу настоящая охота. Игры закончились. И не обвинили бы Амена в одержимости, ведь был он ею болен.