Fatalité

      Весемир бы рассмеялся, узнав, что на этот раз Геральт оказался под опекой очередной коронованной особы. И, как это полагается, ему, как верной ищейке, нужно кого-то найти и что-то с ним сделать. Принцесса Адда хотела, чтобы он нашёл ей что-то, что скрасит её досуг, Фольтест хотел, чтобы Геральт нашёл и снова расколдовал Адду, Вернон Роше, пусть и не правитель, но хотел, чтобы Геральт помог ему найти убийцу королей, Хенсельт же, в свою очередь, приказал ему найти способ спасения от проклятия, Радовид выступил с предложением о поиске Анаиса и Буси, когда дело шло в Лок Муинне, и, наконец, Эмгыр требовал найти свою дочь. Вот и Анна-Генриетта ни в коем разе не смущалась воспользоваться его невероятным ведьмачьим чутьем и, как оно полагается, отчаянием, которое толкает его на подобные сомнительные авантюры. А ведь Геральт не раз зарекался больше с правителями дел не иметь. Но тут всё старая песня: тебя не спрашивают.       Должно быть, Геральт был первым ведьмаком в истории, который так близко вошёл в ряды приближенных к сильным мира сего. Иногда он думает о том, как бы всё повернулось, если бы на его месте оказался Ламберт или, скажем, Беренгар. Скорее всего дело кончилось бы ещё раньше: они бы просто не согласились. И, возможно, уже гнили бы в земле.       В этот раз ситуация была двоякая. Приняв заказ на бестию, он рассчитывал просто справиться с какой сильной тварью, её ж обыкновенный солдат или рыцарь не потянет только потому что не знает профессиональных тонкостей, но дело оказалось куда серьёзнее. И снова его ставили перед выбором, казалось бы, который вообще не должен был существовать в принципе.       И вот, разодетый как Лютик в дни, когда в его кармане оказывается пара лишних крон, Геральт, разумеется, инкогнито и в компании молодой княгини отправляется на местное светское мероприятие. Стоит им только войти во двор, как он понимает, что многие из присутствующих уже навеселе: пахло потом, алкоголем, жареным мясом, пряными травами, фруктами. Княгиня даже не скрывает заинтересованности: она так внимательно осматривает каждый уголок, то ли желая произвести серьёзное впечатление то ли заприметить что-то из увиденного для своих балов. Геральт не может себе такого позволить, поэтому бегло осматривает обстановку, раздумывая план действий. Из размышлений его вырывает Анна-Генриетта:       — Если дело касается поисков Сесилии, то нам непременно нужно влиться в местное общество. Не будем вызывать подозрений. Может, пройдёмся?       Геральт выдерживает её внимательный взгляд. Что-то ему подсказывает, что от части она говорит это потому что сама хочет расслабиться и насладиться происходящим. Знал он одну такую девушку, и был с ней в очень похожих обстоятельствах… Камзол тогда также жал в плечах.       — Можно. Только осторожно. — у него даже получается изобразить подобие улыбки.       Вдвоём они прогуливаются по поместью, не позволяя себе лишних фривольностей. Пока она беседует с кем-то на фуршете, Геральт краем глаза читает чьи-то жаркие романтические переписки, так опрометчиво оставленные на столе. С другой стороны, если все здесь инкогнито, тогда, может, и не страшно делиться самым сокровенным с самыми разными людьми? Интересно, все эти витиеватые сахарные словечки действительно нравятся мужчинам и женщинам? Или дело исключительно в том, какой контингент здесь собрался? Навскидку он может припомнить пару знакомых, которые отлично вписались бы в антураж этого вечера.       Геральт обращает свой взгляд на княгиню — та, как подобает любой женщине на светском мероприятии, скромно смеётся и занимает собеседника незначительной болтовнёй; вокруг на столах в расписных тарелках разложены причудливые тарталетки, а фрукты такие, что у барышни справа сладкий сок течёт по рукам, на плитке холодной во дворе раскинуты цветастые покрывала, а в воде отражаются магические фонарики. Он ловит себя на мысли, что Трисс бы здесь обязательно понравилось. Скрестив руки на груди, Геральт облокачивается на колонну.       Трисс обязательно захотела бы получить от этого вечера всё: и танцев под живую музыку, и в маскараде слилась бы с толпой, и под тенью виноградных лоз при свете луны попивала бы красное боклерское. И всё это звонко смеясь, счастливо рассматривая мир так, словно видит его впервые. У Трисс такая молодая душа, свет который, будь он видимым, мог бы озарить собой всё вокруг. Она была маяком души, что мягко направляет и помогает не потеряться в морской пучине. Ничего не прося взамен.              — Вам так нравятся огни? Я впервые вижу вас таким довольным.       — Вы не представляете, насколько… — только и шепчет он, улыбаясь.       «Интересно, как она там? — мимолетно врывается в его голову».       Далёкий Ковир, в котором Трисс сейчас наверняка вовсю делала перестановку, мало чем привлекал его. Вернее будет сказать, он и не думал вообще о том, чтобы осесть где-то, кроме Каэр Морхена. Но в свете нынешних событий Ковир действительно был хорошим вариантом, если ему удастся остаться в живых.       «Слишком часто эта фраза произносится в последнее время…»       Однако, как только Анна-Генриетта даровала ему земли Корво-Бьянко, а услужливый и работящий дворецкий во главе устроил масштабный ремонт и превратил это место из унылых руин в милое местечко, Геральт стал впервые задумываться об осёдлом образе жизни.       Если так подумать: у него никогда не было собственного дома, и, честно говоря, он не представлял, что когда-нибудь появится. Это как фантазировать о своём счастливом будущем перед сном — в конце горько и неприятно. Геральт старался не иметь ненужных привязанностей, поэтому даже если ему предлагали остаться подольше, он все равно уезжал раньше обещанного. Видеть, как он обременяет одним своим присутствием, к примеру, чью-то семью, ему было невыносимо. Не столько из стыда, сколько от того, что он привыкал к этим людям, а затем думал: а сможет ли он так же?.. Ну, жить семьёй.       Когда-то в прошлой жизни они уже не раз обсуждали это с Йеннифер, но это было так давно, что уже и не вспоминается вовсе. Ей всегда хотелось конкретики, она ждала клятв, она просила присяги. И Геральт исполнял всё, чего от него ожидали. До первой ссоры. Жгучие раны на сердце не так бередят душу, как каждый их акт притяжения и отторжения. Со временем душа изнашивается, как старая рубаха, и выносить эту цикличность становится всё труднее… Геральт до сих пор был во многом привязан к этой женщине — далекой, любимой, родной, и никогда в жизни не спутал бы её ни с кем; он знал, как она одевается, как она улыбается, даже когда ты этого не видишь, знал, как сильно она боится людей, которых с каменным презрением разменивает, как монеты. Казалось, за столько лет и совместно перенесённых трагедий, он должен был узнать её всю, познакомиться с каждым шрамом, и, наконец, успокоиться, но этого не происходило.       Каждый раз, когда ему казалось, что между ними всё стало легко и понятно, то спокойствие мигом рушилось из-за какой-то мелочи. Чёрная, кипучая, как копоть ненависть лежала на его сердце, когда он посылал её к дьяволу.       А Йеннифер, казалось, получала от этого странное болезненное удовольствие. Вообще ни одна ссора не проходила у них конструктивно. Ну, не умели они. И когда ком претензий, недомолвок и едких саркастических замечаний накапливался слишком большим, то именно такая тихая перебранка становилась целым полем битвы.       Они варились в этой любви, и страдали от своей привязанности. Сколько раз они, уже охрипшие от криков, с тяжёлым дыханием и дергающейся бровью думали:       «Это был последний раз»              И, как полагалось, они сходились снова. Раз за разом. Год за годом. Знали слабости друг друга и давили на больное, чтобы потом зализывать каждую рану в болезненном дурном трансе. Сплетались, как змеи, и не сдерживались в порыве страсти. Кусали. Тянули. Забирали воздух. Как будто пытались доказать друг другу: «Я покажу тебе, как сильно люблю. Я покажу, как от этого бывает больно».       Йеннифер иногда курила обнажённая сидя у окна и обернутая в кусок одеяла. Чёрные локоны неряшливой россыпью стекали с плеч, словно пытаясь прикрыть её. Эта игра на балансе между жизнью и смертью — смотри, как высоко я сижу, смотри, я даже не пытаюсь держаться, спаси, если не хочешь моей погибели.       Она знала, что он смотрит. Всегда присматривает. Даже если устал, даже если ненавидит, даже если терпеть её больше не может.       — Может уже прекратишь строить из себя лазутчика и слезешь? — сонно и устало пытался он тогда достучаться до неё, едва отрываясь от кровати.       Она сделала вид, что не слышит.       — Ты снова всё перепутал. — без настроения ответила Йеннифер, выпуская струйку табачного дыма.       Краешек одеяла соскользнул с её бёдер, когда она вытянула ногу вперёд. От движения какой-то камешек снизу провалился вниз, царапая крышу. Геральт раздражённо выдохнул.       — Ты прекрасно понимаешь, что я-       — Ты никогда не думал, сколько это будет продолжаться?       Её бесцветный голос как будто даже не принадлежал ей. Но перебивать было вполне в её стиле.       — Что «это»?       — Ты знаешь, о чём я.       Сам диалог тогда — в пять утра, казался чем-то, граничащим между сном и придурью. Любовь Йеннифер к загадочности, а если по простому — к не желанию объяснять, делало ситуацию ещё более запутанной. Самое интересное — игнорировать её было никак нельзя. Он пробовал.       — Ты про свою любовь подвергать себя опасности ради внимания? Да, иногда думал: «когда же ей надоест?» Хотя, учитывая, что с годами ты совсем не меняешься, этот день на вряд ли когда нибудь настанет.       — Не ерничай.       Затяжка. Холодный утренний ветер колышет ей волосы. Геральт всё-таки встаёт, тяжело переваливаясь из стороны в сторону, чтобы всё-таки подойти к ней со спины и расставить руки по бокам. Конечно, он знал, что Йеннифер не составит труда телепортироваться или как-то избежать падения, об этом он не беспокоился. Это, скорее, было отмашкой, чтобы потом не выслушивать тонну недовольства.       И так раз за разом. Круг за кругом. Первое время Геральт бесился, не мог найти с ней общий язык, чуть позже, когда они перешагнули за грань саркастичных ответов, он вошёл во вкус. Стало… любопытно? Как долго она будет сопротивляться? Сколько будет играть в надменную недотрогу? Это чем-то напоминало охоту за диким зверем, который не даёт приручить себя, но постепенно начинает откликаться на имя и уже не кусается, стоит тебе поднести свою руку.       И, конечно, когда этот «зверь» начинает тебе доверять, приходит уязвимый в объятия и иногда даже позволяет себя гладить, ты не можешь просто так бросить его. Покинуть. Оставить. Как? Он же кусает теперь только по настроению, а если остаться, так покажет чудеса благосклонности. А чужих гоняет.       Геральт попал в ловушку, где был единственно-нужным, заслужившим её человеком, где ничего не решал и позволял вести себя, уверяя, что всё добровольно. Всем этим был он. Долго. Даже дольше, чем когда либо планировал.       Трисс, неуверенно вскидывая брови, после очередной его тирады по поводу их отношений с Йеннифер, не знала как реагировать. Казалось, что ведьмак приходит к ней только за сочуствием и свободными ушами, потому как остальные менее терпеливые друзья уже давно оставили затею что-то ему советовать, но, удивительным образом, ей ещё находилось, что ответить.       Она никогда не планировала становиться между ними. Ей просто было жаль каждого из них по-своему, и она, зная характеры обоих, пыталась дать каждому более обьективную точку зрения. С этого и начался её прыжок в пропасть. Все знали Трисс Меригольд под разными личинами, но каждый, кто знал ее ближе, чем просто знакомую, в один голос твердили: «бросай ты это дело, оно того не стоит!». Трисс, улыбаясь, махала рукой. Соглашалась. Дескать «конечно, конечно, обязательно».       Одним из этих людей был Лютик. Периодически пересекаясь со своими знакомыми в самых разных частях севера, он замечал странную тенденцию: чем чаще он видит Геральта с Трисс вместе, тем тяжелее её выражение лица. Конечно, виду она не подавала, но что-то в её мимике не ускользало от внимательных глаз Лютика. Усталость.       Трисс никогда никого не проклинала. Честно говоря, Лютик бы ужасно удивился, если бы когда-то увидел её более, чем раздражённой, потому как та всегда старалась просто не доводить до конфликта, но его искренне восхищала стойкость её духа. Столько терпеть от этой компашки двух не нормальных, и не сойти с ума — это уже подвиг. Проявлять к ним сочувствия никаких нервов не хватит, но у неё они были! Лютик уже почти поверил в незыблемость её характера, пока не увидел её одиноко пьющую какое-то кислое вино в одиночестве. Отбившись от навзячивых ухажеров, она сидела, поглядывая в окно, по которому стекали капли дождя. Лютик подсел, не успев сказать пары слов, как чародейка вскинула руку для заклинания.       — А-ай, дорогая, Трисс, пожалуйста!       — Ах, это ты, — сконфузилась было она, но затем лишь грустно улыбнулась, — прости, я уже привыкла, что ко мне подходят только чтобы спросить: «почему такая милая девушка пьёт в одиночестве?»       Лютик, неловко откашлявшись, отряхнул плечо от невидимой пыли, и, возвращая себе самообладание, всё-таки сел.       — Признаюсь, я хотел спросить то же самое, но по другой причине.       Она неопределённо мотнула головой. Спокойно сделала ещё один глоток вина. Лютик, заметив, что бокал уже почти пуст, тут же подошёл к трактирщику чтобы заказать ещё, заодно спросив, как долго здесь сидит «та рыжеволосая дама с грустными глазами», на что трактирщик, немного подумав, ответил, что с часу. Оплатив её счёт, Лютик снова вернулся к ней. По привычке ухаживая, подлил ей розового Туссентского. Сначала расспрашивал о ерунде, затем следил за тем, чтобы она хотя бы пару раз улыбнулась, и всё же задал волнующий вопрос. Хоть и более деликатно, чем планировал.       — Послушай, не хочу показаться грубым и лезть в твои дела…       — А я всё думала, когда же ты спросишь, — ухмылялась Трисс, глядя перед собой; от алкоголя её язык слегка заплетался, — продержался дольше обычного, хвалю.       — Что могу сказать… Ты видишь меня насквозь. Так что…? — подлил он ещё вина, и отпил сам.       Она облокотилась об стенку, оказавшись к боку от собеседника. Скрестив ногу на ногу, она поджимала губу, словно обдумывая что-то.       — Это вообще не моё дело, знаешь. Не мне решать, что тебе рассказывать.       — Брось, Трисс, я догадываюсь о чём… О ком, — поправил он, — ты собираешься сказать. Я думаю, он будет не против. По крайней мере, тебе с этого ничего не будет. Если вскроется, просто скажи, что это я тебя заставил. Мне не впервой получать от него трёпку.       Трисс неожиданно рассмеялась. «Какой у неё звучный смех… Его можно было бы пить»       Очаровательная и безумно печальная — она словно смеялась из отчаяния, чтобы не плакать. Трисс всё отшучивалась, отмахивалась, пока Лютик пытался скрасить её одиночество.       — Знаешь, как его друг я не должен этого говорить, и я надеюсь, что это останется между нами, но я действительно так считаю. Тебе это не нужно, Трисс. Это всё, — неряшливо махнул он рукой, — тебе не нужно. Ты такая… Чи-и-стая, хорошая, тебе такой нужен, чтоб в рот тебе смотрел, да любовался каждую секунду.       Пытаясь сосредоточиться, Лютик только больше путался в словах и жестах, чем всё больше смешил собеседницу, которая ничего не отвечала, а только слушала.       — Я ни в коем разе не намекаю на вашего скромного слугу, но… Подумай, Трисс. Ну сколько можно? Сколько? Это же его желание никакое не желание, дорогая моя, это самое настоящее проклятие! А кабы они хотели о него избавиться, ты думаешь, они бы этого не сделали? Не поверю. Бред.       — Спасибо, Лютик, за беседу. И за вино. — в последний раз улыбнулась она, положив руку ему на плечо, и, засуетившись, встала, чтобы пойти к выходу, — Я разберусь.       — Постой, — перехватил её руку, — Ты обиделась? Давай я скажу иначе!       Трисс мотнула головой, мягко убирая его ладонь.       — Не надо, Лютик. Правда, не надо. Спасибо за вечер, увидимся.       И, действительно, ушла.       Что Геральт, что Йеннифер были персонажами с сложным, нет, даже лучше сказать, с тяжёлым характером. Причём если первый умел вести себя, как настоящий повеса и разгильдяй, то с чародейкой было иначе. Многие, кто с ней имел дело, даже по прошествии лет не могли быть уверены, в каких отношениях с ней находятся, а потому не могли судить о том, какая она настоящая.       Геральту не нужны были советы, а Йеннифер не терпела чужого вмешательства.       Иногда Трисс высказывала Геральту подозрение о том, что на самом деле он и не хочет исправлять что-то в их отношениях, а просто лишний раз ищет для себя сочувствия, на что тот, заливаясь какой-то бадягой, неопределённо хмыкнул.       — А чёрт его знает… Может, ты и права. Я уже сам не понимаю, чего хочу.       Бедовый мужчина, загнанный в угол любовник, нелюдь и мутант — он действительно уже не понимал где находятся его настоящие желания, а где с ним играла злая судьба.       Он знал, что неправильно поступает по отношению к Трисс, когда ищет в ней успокоения. Что нельзя приходить к ней, даже если очень хочется, не столько потому, что его заживо сгрызет Йеннифер, а потому, что такая, как Трисс этого не заслуживает. Но ничего не мог с собой поделать. Раз за разом, цикл повторялся. Как только ему не везло в своих отношениях, он приходил к ней, чтобы просто немного… Почувствовать себя понятым. Полноценным. Трисс действительно слушала его, находила ответы на вопросы, с ловкостью шулера подбирала нужные слова, и даже простое обсуждение какой нибудь ерунды превращалось в лечебный бальзам для его, казалось бы, черствого сердца. Не зря она, наверное, выбрала для себя целительную магию — лечить ей действительно удавалось даже без колдовства.       Геральт подозревал, что безучастность чародейки вызвана не отсутствием интереса, а скорее наоборот — наличием чувства такта. И это было единственным, что на самом деле останавливало его. Он был в шаге от того, чтобы сдаться ей, зная, что здесь его точно примут, любят, и ждут.       Амнезия только ускорила неизбежное. Всё, что когда-то удерживало его рассыпалась в прах, словно его никогда не существовало. Когда ты не помнишь прошлого, то это буквально становится твоей правдой.       Вызима. Отдалённо знакомый запах духов. Цветущие сады. Горечь. Похищение детей. Саламандры. Копоть. Гражданская война разрывает север. Трисс велит ему держать себя в руках и не лезть на рожон. Кровь на ладонях. От запаха болот уже тошнит до одури. Калькштейн пляшет от радости. Трупы. Море трупов. Все сгорает в адском огне пламенной розы. Геральт убивает собственного ребёнка. Пусть и не родного.       Фольтест. Снова война. Ему приходится вмешиваться в дела чужих семей. Кандалы. Запах разложения в соседней камере. Рядом маячит знакомый шаперон. Вернон Роше вызывает на допрос. Масло, масло, масло — быстрая смерть всем неосвобожденным. Трисс перевязывает его раны, помогает магией. На корабле сыро и промозглый ветер неприятно щекочет ноздри. По-немногу возвращается память — Трисс становится более напряжённой. Он плохо её знает, но чувствует её волнение.       Глупая татуировка на шее — теперь для всех он один, из «Синих полосок», ещё не зная, что скоро от них останется только татуировка и одно название. Они покидают Флотзам, оставив в округе один бардак и кучу трупов. Трисс похищают аккурат перед тем, как он соглашается с ней всё бросить и уплыть вместе на поиски женщины, от имени которой у него всё внутри переворачивается.       Лок Муинне. Нервы начинают сдавать. Вернон Роше плохо справляется с кровью солдат своего личного отряда. Бьянка под боком уже которую ночь видит кошмары. В воздухе висит напряжение. Короткий разговор с Зигфридом подкрепляет его беспокойство по поводу будущего. Очередное место становится месивом человеческих тел и судеб. Геральт хотя бы успевает спасти Трисс, хоть и плюет ей в лицо своим ядом от предательства. Она бы засмеялась от абсурдности ситуации, но ссадины и трещины на лице не дают ей этого сделать. Объяснения. Переговоры. Дракон в небе. Последний разговор с Лето.       Они с Трисс не видятся пол года. Геральт рассекает воздух по большаку, пока Весемир жалуется на скорость. В последнее время происходило столько разных событий, что ему уже хочется наконец-то покоя. Для себя. И почему-то Геральту кажется, что найди он Йеннифер, всё встанет на свои места. Владычица Озера говорила:       «Тебе не сбежать от Предназначения, и ведёт оно тебя в самую гущу событий. Лишь там ты найдёшь ответы на все вопросы»       Иными словами, ему нужно оказаться внутри торнадо, чтобы почувствовать спокойствие. Впрочем, такое возможно только с Йен.       Их первая встреча на пороге корчмы в окружении Нильфгаардских знамён, где вокруг лежат трупы дураков, потерявших жизнь из-за своих идеалов, граничащих с ересью, напоминала сон под фисштехом.       Блистательная, собранная, уверенная — Йеннифер из Венгерберга вернулась в его жизнь. Как правильно она выглядела, находясь под охранной целой кавалерии. Она говорила чётко чеканя слова, не забывая приправить их толикой своей любимой загадочности, оставляла в них скрытые намёки и надеялась, что он их поймёт. Иначе к чему родство душ?       Полуулыбки, знакомый сладкий аромат, мягкость бархата на её теле — всё это по-немногу возвращало его в давние времена, когда всё это было в новинку. Всё, казалось бы, привычное ощущалось им удивительно незнакомым, но при этом внутри вызывало лишь любопытство, энтузиазм. Благо, Йеннифер позволяла себя любить и покрывать кожу невесомыми поцелуями. В этот момент ему казалось, он вечность провел, изголодавшийся по ласке, по теплу её тела. Так и встретились два одиночества вновь по велению судьбы, крепко вцепившись друг в друга, чтобы никогда больше не расставаться. Даже разорвав порочный круг желания глумливого джина, их связь осталась нерушимой. Кажется, они впервые посмотрели друг на друга, искренне радуясь своей любви. Без ожидания подвоха. Чего тогда стоили их прошлые ссоры на почве сомнений? Не были ли их придирки друг к другу всего лишь побочкой к «желанию джина»? Кто знает, сколько времени прошло, прежде, чем они съели бы друг друга, угнетённые обстоятельствами… Сейчас он словно видел её впервые, чувствовал её впервые, даже касался. Ему захотелось ей столько рассказать, стольким поделиться, открыть душу нараспашку, забыв, что когда-то за это ему там здорово навели бардак, посеяв смуту.       Геральт уже было хотел начать диалог, что-то вспомнив, а затем поймал внимательный и недовольный взгляд чародейки напротив — она прекрасно знала, о чём он подумал, не спрашивая его разрешения. И тут же осёкся. Пожалуй, есть вещи, которые остаются на своих местах.              «Интересно, Трисс когда нибудь делала также? — пронеслось в его голове, пока он рассматривал пару, что запускала фонарики на вилле, — Хотя если так, обычно ей хватает совести признаваться в подобных вещах. Как это было в Вызиме, к примеру.»       Не заметив, как мысли увели его далеко-далеко, в самые чертоги разума, Геральт тряхнул головой. Анна-Генриетта настойчиво глядела на него, видимо, ожидая ответа. Тот стушевался, переспросил ещё раз.       — Пройдёмте осмотримся, будем делать вид, что ищем укромный уголок, — поняв двусмысленность фразы, она тут же себя поправила, — для деликатного разговора, разумеется!       Геральт по-доброму ухмыльнулся. Последний раз повернул голову в сторону балкона, откуда открывался невообразимо-красивый вид. Да, Трисс бы тут определённо понравилось. Только она, наверное, больше никогда не захочет его увидеть. Такие предательства не прощают — оно и понятно. Она не заставляла любить себя, и не просила о тайных отношениях. Трисс была всего лишь влюблённой девушкой, и хотела для них счастья. Даже жертвуя своими должностями, репутацией, остатками магии, ногтями, телом и жизнью. «Я был бы последним дураком и неблагодарным идиотом, если бы позволил тебе уйти»              Сказал он ей в эльфских руинах, после того, как она, открывшись ему в очередной раз, предложила всё бросить ради поисков Йеннифер. Ради той, которая из раза в раз забирала её мечты о совместном будущем с ним. Ради той, кого сама любила и выручала не один раз. Ради той Йеннифер, которой было достаточно просто взглянуть на Геральта, чтобы тот снова вернулся к ней. Не важно, насколько была Трисс лучше или хуже Йеннифер, он всегда возвращался обратно. Этого не изменить ни хорошими отношениями, ни магией, ни амнезией. И зная это, Трисс всё равно предложила свою помощь. И поплатилась за это.       — Ну, что поделать… — вздохнула она, когда Геральт хотел извиниться, — Я же знала, что вы с Йеннифер всегда будете друг к другу возвращаться. Безнадёжное это дело.       «Прости меня, — думал он, смотря на звёздное небо, что заполняли яркие фонарики, — если сможешь. Прав был Дийкстра, я действительно неблагодарный идиот. Я отпустил, не зная, какие подобрать слова, поэтому не сказал никакие. Я отвернулся, зная, что ты не держишь на меня зла. Потому что ты так не умеешь. Из нас двоих, ты всегда была отходчивее. И сильнее. Всегда. Ты была честна со мной, а всё, чем я смог с тобой расплатиться — это сомнительные авантюры и минуты доверия, когда я ничего не помнил о своей прошлой жизни. Мне жаль, что когда память ко мне вернулась, мне пришлось о тебе позабыть. Просто так было проще… Для нас обоих. Тебе не придется терзаться зазря, если я не буду о себе напоминать. Помнишь, ты тогда в Новиграде сказала, что теперь никто не будет пользоваться мной? Я еще ответил, что никогда так не считал. Это правда. Наверное, будет правильно сказать, что это я воспользовался твоей любовью. Тогда я не знал, что обязан верностью другой женщине, и я не виню тебя в том, что ты об этом умолчала. Ты могла себе позволить этот маленький каприз. После всего, что я тебе сделал — могла. Я знаю, что манипуляции не твоя стихия. Честно сказать, у тебя и врать плохо получается. Может, если окажешься в обществе меньших ублюдков, то и вертеться по всякому не придётся? Надеюсь, что так. Я не смог дать тебе спокойствия и стабильности, что ты у меня просила. Жизнь со мной тот ещё вертеп, и если не готов обуздать ураган, то лучше даже и не подходить, но ты подошла. Ты думала, у тебя получится. И нет твоей вины в том, что чуда не случилось. Я и в правду человек серой морали, и каждый рядом со мной становится таким же, а ты — молодая душа, ты звезда, озаряющая всех вокруг. Твоё личное очарование ещё сделает тебе славу, и я надеюсь, что ты найдёшь того, за кем не придётся бегать и выпрашивать внимания, того, кто сумеет тебе сказать о чувствах и не держать рядом, если не готов справиться с откровенностью. Я надеюсь, ты будешь счастлива так, как этого захочешь, и как этого заслуживаешь.        И если нас снова сведут дороги судьбы… Что ж, пусть в этот раз всё будет иначе».