Dream sweet

— Робин, тебе нравится наш рай? Такой простой вопрос и почему-то так режет слух. Каким может быть рай? Рая не существует. Свой рай мы вершим сами — Робин убеждена в этом с раннего детства. Пребывание в идеальных снах помогало многим жителям Пенаконии, да и не только жителям — больше даже посетителям, — скрасить тоску, отдохнуть и развеяться. Жаль только, что в жизни этого не достигнешь и не добудешь. С самых первых своих осознанных дней, тогда, когда юная Робин решила браться за музыку, она определила для себя цель, единственную и совершенную для многих, не только для себя — поселить надежду в сердцах тех, что уже давно отчаялись и потеряли веру. Учиться музыке было нелегко и на пути ее встречало огромное множество препятствий, которые, казалось, окружали ее кольцом, словно злодеи из пресной сказки. Однако Робин не сдавалась и всегда шла лишь вперед, кто бы что ни говорил.  Если птице даны крылья, значит, природа велела ей лететь — так галовианка скажет годы спустя о своем пути на множестве интервью, которые приходилось давать так часто ввиду популярности. Но эта популярность переставала утомлять в те моменты, когда приходило осознание того, что все ее стремления окупились и ее песня смогла вдохновить кого-то и предотвратить чьи-то невзгоды. Конечно, чьи именно, она так и не узнает, но приятнее жить с чувством выполненного долга и порхать по миру свободно, нежели прятаться за прутьями золотистой клетки.   — Робин, представляешь, когда мы вырастем, мы сможем создать свой собственный рай, в котором я смогу тебя защитить, как подобает любому брату! — мальчик рассмеялся, выводя что-то у себя в блокноте. Взгляд сестры же был устремлен куда-то вдаль, а выглядела она безучастно — голубь Гармонии, находившийся в клетке на подоконнике, приковал ее внимание и брату уже начало казаться, что рай ей совсем не интересен. — Как думаешь, — Робин подняла глаза на Сандэя, — не время ли выпустить птенца? Его крылья уже совсем здоровые и он рвется взлететь, — прошептала она. Мысль строилась будто нехотя и уловить тонкую нить тревоги и напряжения в тоне девочки было несложно, но Сандэй поспешил ее успокоить. — Ты чего, Робин, — насторожился он, отложив рисование, — мы же приютили его совсем недавно… он точно не готов познавать мир, особенно будучи травмированным и совсем маленьким. Отец же говорил о том, как важно защищать живое любой ценой. — Наверное, ты прав, — помолчав немного, ответила Робин, — но… когда он поправится, мы выпустим его из клетки? — Сандэй задумался. — Надо спросить у отца… я и сам не знаю, как разрешить эту проблему. Но, наверное, выпускать птицу будет неправильно… по крайней мере сейчас. — неуверенно ответил он, глядя на то, как смятение Робин сменилось едва читаемым огорчением и даже досадой. — Что рисуешь? — Робин поспешила сменить тему, понимая, что Сандэю пока тяжело отвечать на такие вопросы без помощи взрослых. Да и им, наверное, не требовалось принимать веских решений самостоятельно. Хотя бы на данный момент. — Хор баланса, воплощение Гармонии, — оживился Сандэй, показывая сестре рисунки, — о нем слагают оды на наших землях. Вот бы скорее стать Настройщиком и тоже руководить Хором баланса. Я очень много читал про это, про струны многоликой Шипе, про то, как она ими управляет… представляешь, что будет, когда мы вырастем и тоже сможем распоряжаться этой силой? Тебе должен понравиться наш рай, который мы возведем вместе! Рай. — Ради вашего с Робин рая, — холодная игла дважды вонзается в крыло молодого галовианца, — вашего собственного рая, из которого вы никогда не улетите. Отцовская рука держит крепко и юноша не смеет даже двинуться. В голове проносится что-то необъяснимое — порывы слов, которые никто так и не скажет друг другу; остатки чувств, которые не выйдут дальше двери Резиденции клана; навязчивые мысли о том, что не стоило покоряться этому влиянию; беспокойство за сестру, которая, наверное, занята сейчас учебой вне Пенаконии и никогда не узнает о произошедшем только что. Крылья больше ему не нужны — зачем, если их не расправить и не найти иного применения?  Отцовская рука гладит его по голове тем же жестом, что и в детстве. По щекам невольно катятся слезы, но желания заплакать как не было, так и нет. Прежде яркие детские глаза навсегда помутились пустотой в этот момент, принимая свою судьбу. Песнопения Гармонии стали чужды и противны, а душа неосознанно начала отталкивать все, что раньше казалось обыденным. Хотелось просто упасть в объятия отца, как и раньше, не думая ни о чем, не переживая о последствиях, не загадывая на будущее. Будущее же уже давно было предначертано, а философии пути, по которому юноше следовало ступать всю оставшуюся жизнь, суждено восстать и обрести второе дыхание в руках будущего лидера рая мира снов. — Ступай, Сандэй. Завтра тебе предстоит твоя первая служба в качестве певчего, и если ты обязуешься служить Порядку во имя всего клана, то, пожалуйста, воспринимай все как можно серьезнее. Кому, как не тебе должно быть известно, что происходит с греховными душами, что свернули с пути? — ласково, точно так же, как и в детстве, монотонный голос провожает удаляющегося юношу, чья жизнь изменилась навсегда этим вечером. Сандэю хватило всего семнадцати лет, чтобы узнать натуру «отца» такой, какой она была на самом деле.  Кажется, силы справедливого судьи иссякали, а может, его вычислил кто-то из Семьи — Сандэю было уже неважно. Гофер успел выбрать преемника, а остальное его не заботило — Сандэй всегда был более податлив, чем его сестра. Сандэй всегда был более доверчив. Сандэй всегда был более послушен. Сандэя всегда мотивировало нечто утопическое, нечто нереальное, и сейчас он имел все шансы это обрести, так еще и разделить это со своей самой близкой душой — Робин. Но почему тогда на душе так пусто? Рай. Это слово продолжало маячить в голове главы клана Дубов, правителя мира снов, пока когда-то в далеком детстве изрисованный блокнот наполняли чуждые Гармонии заповеди и текста произведений, место которых было в репертуаре хора Порядка.  Первые песни брат и сестра писали вместе, желая лететь бок о бок, защищая друг друга всегда. К сожалению, чернила заканчивались, но фестивалю Гармонии следовало случиться во что бы то ни стало, потому их быстро сменяет кровь. Тщетные попытки дописать что-то, что он уже не успеет, растворяются подобно мемории — блокнот падает оземь.  С главой клана все в порядке — в мире грез смерть невозможна благодаря сну Ее, в который Она погрузила мир, закрыв глаза свои трижды и обрекши Пенаконию на вечный рай, что сохранит жизнь любому, кто ступит на земли священные, земли Ее. Голоса хора не умолкают, а ворона, что беспокойно кружила по кабинету, внезапно пала замертво. Конечно, главе клана вовсе не до этого — музыке Порядка суждено играть, даже если прольется кровь, даже если случится смерть, даже если благословение иссякнет, даже если птица со сломанным крылом никогда не взлетит, даже если близнецам суждена вечная разлука, даже если… — Робин, тебе нравится наш рай? — Рай? Но ведь здесь ничего нет…  Здесь и вправду ничего и никого не было. Лишь спокойно покачивающиеся волны небытия, омывающие белеющую спиральную лестницу, что струилась прямиком из небес, которых здесь тоже не было, но границы их очерчивали две черные радуги, истратившие свой цвет еще давно, когда этого никто не заметил, а когда заметил, не смог ничего с этим сделать. Когда-то здесь был кто-то еще, страдая и желая повернуть время вспять, изменить все, не отпускать то, что так легко ранить и уничтожить. Когда-то здесь были чьи-то слезы, муки, переживания.  Сейчас здесь нет ничего. Наверное, это и есть рай.  Спи сладко в волнах этой воскресной беспросветной ночи.