Vaccine

      Я лежала на кровати, бессмысленно глядя в потолок. Так вышло, что это было всем, что у меня было: деревянные брусья, на которых тёмными пятнами виднелись срезы от сучков. Я находила в них силуэты птиц, драконов и летучих мышей.       На соседней подушке спал мой мир, но его у меня не было.       Он был сам у себя, переполненный страхами, сожалениями и усталостью, с его светлых волос почти осязаемо стекало его кромешное отчаяние, и мне больше всего на свете хотелось, чтобы он был в порядке. Ему — чтобы в порядке была я.       Меня у него тоже не было.       К нашей большой печали, так получилось. Ни он, ни я, не желали этого на самом деле. Ни он, ни я не могли ничего сделать с этим. Мы оба были отравлены своими болезнями — и травили ими друг друга, усугубляя и без того мучительные жизни копящимся в нас отчаянием. Это было очень страшно.       Я открывала глаза по утрам и молилась о том, чтобы ему стало лучше, даже если не верила ни в каких богов и так и не сумела найти в религии покоя. Он диссоциировал, делая вид, что всё хорошо, чтобы не сойти с ума от того, что происходило в реальности.       За окном светило солнце, и всё выглядело так, как будто ничего страшного не происходит. В головах людей на улице существовал чудовищный, неприемлемый для нас обоих устой, с которым мы ничего не могли сделать. В другой стране третий год шла неправильная, чудовищная война.       Мы создавали в нашей одинокой, запертой ото всех, жизни хоть какое-то подобие приличия, но ни у него, ни у меня этого толком не получалось.       В моей голове орал, сжимаясь от ужаса, хрупкий темноволосый юноша, который не мог принять нынешний мир куда больше, чем я. Он был изранен, изуродован и искажён, мой бедный светлый друг, и я смотрела на него и думала, что так и выглядит что-то разумное, доброе, вечное — и что нет ничего хорошего в том, как он живёт. Я смотрела на него и думала, что я — плохой, не заслуживающий уважения человек, но я хотя бы могу выдержать то, что происходит вокруг. На самом деле, я, конечно же, не могла.       Мой мир ненавидел себя и с трудом пытался сохранить обрывки памяти, идентичности и своей личности, хватался за слишком быстро стучащее сердце и очень много волновался. На его долю выпало не меньше грязи, чем на мою, и ему от этого было тяжело.       Мы лежали рядом и держались за руки, даже если были друг от друга невыносимо, непоправимо, недостижимо далеко — и не было в нашем существовании ничего, что заслуживало бы уважения. Не было ничего, что заслуживало бы сострадания или внимания. Скорее — наоборот, мы были жалкими паразитами, сосущими кровь из всего к чему прикасались. Нам с ним лучше всего было бы просто сдохнуть, исчезнуть, не тратить время, ресурсы и кислород, но мы оставались отчего-то в живых.       Может быть, потому что справедливости не существует?       Я не знаю, но мы просто медленно гнили рядом, не в силах даже дотянуться по-настоящему друг до друга, и в этом не было ничего, кроме одиночества и пустоты.       Так как же мы начали жить? Может быть, это история об этом.       Честно говоря, я даже не помню, когда это началось. Иногда мне кажется, что эта пустота со мной столько, сколько я живу. Иногда — что ещё мгновение назад всё было нормально. Правда где-то посередине.       Так вышло, что я оказалась безуспешна в школе — и это опустошало меня. Мой мир был отличником — и это опустошало уже его. Ни он, ни я не смогли добиться, чего хотели. По правде говоря, мы с ним оба были кромешными неудачниками. Понятия не имею, почему так получилось, если честно, но, не смотря ни на что, нашей самой большой удачей было то, что мы с ним когда-то встретились, даже если в итоге это переросло в то, что психологи называют созависимыми отношениями.       Я всегда знала, как это называется. Я даже знала, как это лечится. Он тоже. Просто ни у него, ни у меня не находилось сил с этим разбираться.       От того, что у нас у обоих в душе и голове была пустота, мы забывали поесть или поспать. У нас были и стиралка, и посудомойка, но не было чистой одежды и посуды, потому что мы даже на кнопки нажимали раз в три или четыре раза из тех, в которые следовало бы это делать. Как я уже говорила и не раз ещё скажу, мы были бесполезны и даже вредны для окружающего мира.       Наверное, нормально, что и ему, и мне это было невыносимо.       Иногда мы на пару дней становились лучше, начинали нормально есть и спать, даже могли читать что-нибудь или учиться... Но надолго нас с ним не хватало, и потом мы оба падали без сил и снова держались за руки, но были невыносимо одиноки.       Я помню, как сильно мне хотелось просто есть и спать. Я буквально жила ради вкусной еды и секса. Он — как будто бы даже ради этого не жил.       Иногда мы разговаривали, но беда была в том, что он ужасно боялся разговоров. Я боялась их тоже. Поэтому мы ссорились и начинали бояться их ещё больше — что абсолютно естественно, даже если довольно грустно. Иногда мы смеялись и, как будто бы, даже были счастливы, но внутри мы оба по-прежнему были отравлены гнилью, которая пробиралась всё глубже и глубже.       Иногда мы стояли на мосту и смотрели в реку вместе. Иногда мы говорили о том, что будет здорово прыгнуть с крыши вместе. Он обещал, что будет со мной рядом, я тоже обещала ему это, и мы разворачивались и шли домой вместе. Это было так глупо... Иногда мы ссорились на улице, и прохожие оборачивались на нас. Я хамила им, а он был вежлив. Так отчего-то всегда получалось — он мог это, а я не могла.       В конце концов, он всегда мог то, чего не могла я, а я могла то, что не получалось у него. Как-то так получилось, что мы вместе были бы полноценным человеком, но в одиночестве не были способны даже встать с кровати. В итоге, вдвоём мы делали это хотя бы друг для друга.       Когда-то, когда я жила одна, я не могла проснуться раньше, чем в середине дня, и засыпала на рассвете. Когда мы начали встречаться, я стала просыпаться по будильнику, выходя из дома в шесть-семь-восемь-девять утра, чтобы проводить его в университет или встретить оттуда. Сама я нигде не училась, потому что у меня не вышло даже сдать школьные экзамены — настолько я была в то время испорчена своей болезнью.       Наверное, поэтому я и называю его своим миром.       Однажды оказалось, что ему тоже хочется жить благодаря мне. Мы вместе писали, рисовали и делали очень много крутых штук — оттого и решили съехаться. Оказалось, что вдвоём мы ни на что не способны.       То, что душило нас обоих, стало глубже, когда мы сблизились. Что-то в его голове сломалось, и я перестала быть для него лекарством, которым всегда была до того. Я не знаю, отчего, но что-то в нём встало на место, а потом... он сломался от этого, как это всегда бывает с людьми, которые не понимают толком своей боли до того, как сталкиваются с её отвратительным горьким вкусом. Он не вывез. Я могу его понять.       Наверное, правильнее было бы тогда сказать, что что-то в нём встало на место — но на этом этапе всё и посыпалось.       Я тоже сломалась, когда дело дошло до того, чтобы стать целой, потому что ни он, ни я, не умели лечить или помогать. Как бы это ни было глупо, мы с моим миром уничтожили друг друга тем, что починили. Невероятная глупость, не правда ли? Но я с самого начала говорила, что мы с ним были неудачниками.       И всё-таки, я держалась за него, а он за меня. Может быть, мы могли бы прыгнуть или типа того, но как-то так вышло, что ни ему, ни мне этого на самом деле не хотелось.       Просто, чтобы начать жить, нам обоим требовалась смелость посмотреть на то, что у нас внутри. Мы её не имели — в нас было недостаточно трусости и совести, чтобы умереть, но и смелости с эгоизмом, чтобы жить, нам тогда не хватало.       Поэтому мы и были где-то между, делая самое худшее, на что вообще способен человек — существуя.       На самом деле, это было ужасно обидно.       Может быть, до заветного выхода нам и не хватало всего нескольких шагов, но найти в себе силы и наглость сделать их мы оба действительно не могли. По крайней мере, мы очень настойчиво убеждали себя в этом.       Оттого мы и разлагались на мысли, эмоции и пустоту рука об руку, трахались и ели и спали кое-как вместо того, чтобы стать счастливыми.       Может быть, дело было в том, что и у него, и у меня были принципы и амбиции. Мы с ним выросли на книжках про то самое разумное, доброе, вечное, и реальный мир тут же разочаровал бедных юношу и девушку с горящими взорами, ещё когда мы были детьми. Реальный мир не был ни жесток, ни плох, он просто был не таким, как о нём рассказывали, и мы не могли понять, что с этим делать.       Просто реальность выглядела не так, как мы надеялись, и это оказалось очень трудно понять и принять.       Мы с моим миром собирали осколки того, во что верили, и они втыкались нам в сердца, навсегда заставляя те застыть во времени. Наверное, поэтому мы и начали гнить когда-то — необработанные, раны на наших душах были забыты на долгие годы. Но это не было никогда оправданием. Оправданий вообще не бывает.       Есть то, что можно или нельзя принять — и ни он, ни я не могли принять того, что с нами происходило.       Наверное, в сложном смысле мы были ужасно гордыми — и он, и я. Мы хотели от себя чего-то значительного, успешного и достойного, чего-то разумного или вечного, чего-то, за что смогли бы себя уважать — но так вышло, что этого ни в одном из нас не было.       Мы просто были. Недостаточно быстрыми, недостаточно умными, недостаточно сильными — недостаточными во всём, мы были. И, естественно, нам это ужасно не нравилось.       Слишком много недостаточного. Как тогда быть счастливыми? И мы не были.       Бесконечно повторяя себе и друг другу одно и то же, мы оставались на месте и отдалялись всё больше и больше. В конце концов, мы с ним, в каком-то смысле, расстались, даже если остались вместе, и это было ужасно. Просто я в какой-то момент поняла, что я осталась одна. Просто я ещё и была уверена, что он тоже это понял. Мы сидели рядом и о чём-то разговаривали, смеялись, шутили... И были абсолютно одиноки.       Наверное, это сделало нам обоим ужасно больно и страшно. Мы всё ещё были созависимы, но кроме этого нас, как будто, ничего не связывало.       Если честно, это было ужасно.       Тогда я подумала, что хочу выбираться, но ничего не изменила. Я сказала ему "мы в жопе", и он устало ответил "я знаю". Мы всё ещё любили друг друга, но чувства, которые связывали нас, при всей своей взаимности не были взаимны.       Я не знаю истории глупее.       Может быть, поэтому мы не расстались, даже если иногда пробовали? Может быть, поэтому же никто из нас не убил себя?       Он аккуратно выдирал из моих трясущихся рук канцелярский нож, я следила за тем, чтобы он не наглотался жидкой щёлочи. Он снимал с моей шеи ошейник, который когда-то подарил мне, не давая мне придушить себя, и крепко-крепко держал, даже если не мог сказать ни слова, которое могло бы помочь мне, и я рыдала, кусалась и дралась, пытаясь его придушить, но он всё равно был ко мне терпелив.       В конце концов, даже если я лучше понимала, что происходит, он всегда старался быть ко мне бережен и терпелив. Он вообще всегда был ужасно трепетным — но и это временами становилось проблемой. Он так боялся меня задеть, что от всего, в чём был не уверен, старался отказываться, а из-за страха обидеть меня нервничал так сильно, что всё шло наперекосяк. На самом деле, я была такой же, даже если во мне было чуть больше решительности.       Скорее всего, из-за того, что мы оба очень много испортили, мы не могли ничего исправить. Это было глупо и страшно одновременно — поэтому мы спина к спине сжимались в комок и плакали.       Если бы в нашем существовании было бы что-то ценное, это, наверное, можно было бы счесть красивым.       Но мы всё ещё были гниющим мусором, отходами человеческого общества — есть ли что-то оскорбительнее для молодых амбициозных мечтателей? Наше время проходило впустую, мы ничего не добивались и по-разному, но одинаково сильно переживали свою ничтожность. В любом случае, это было для нас обоих настолько тяжело, что мы замирали вместо того, чтобы куда-то идти.       Но когда же начнётся история о переменах? Мне, наверное, стоило бы начать её с чего-то значительного, яркого и особенного, но, на самом деле, она началась не так. Любые изменения происходят постепенно.       Правда в том, что мы оба не заметили, когда начали выздоравливать.