step by step.

— уен-а, не торопись, пожалуйста, — сан мягко в спину, листвой под хромающими ногами, мягким ковром в гостиной, когда замечает из раза в раз, как чон надрывается на тренировках. уен поворачивается и кротко пожимает плечами уставшими. «переживу» и улыбка, как лезвие солнца. чон ставил всё, на то, что бы стать лучше, что бы превзойти вчерашнюю версию себя, показать свой абсолютный максимум, и расплачивался за это всем остальным. никакая обувь не приносила прежнего комфорта, а стельки, заботливо купленные сонхва, вместе с пластырями от хонджуна, были лишь напоминаем о заботе, о которой он сам забывал. кровавые мозоли поверх старых, уродливых рубцов, темные пятна на загрубевшей от трения и ежедневных изнуряющих тренировок коже не приносили никакого удовольствия. только осознание того, сколько стоит рост над собой, сколько пройдено, и сколько стоит впереди. уен научился уживаться с неудобной хромотой, тем, как ткань ещё не разношенной пары сжимает истерзанную стопу во всех местах, а потом приходится отстирывать носки и ткань от запекшейся, грязной крови, въевшейся куда глубже, чем просто в обувь. движения, пластика, постановка, равновесие — всё страдало от боли, если раны совсем свежие, и продолжают быть задетыми. но уен не останавливался даже когда пальцы переставали сгибаться, а стопа немела, сливаясь в одно со стелькой. пока уен двигается вперед, и следует ритму музыки, стучащей в ушах — он неуязвим. не важно, смотрит ли кто-то, или в студии только он и его отражение, строгое и серьезное, кропотливое, уставшее. но это силовое поле рушилось, стоило сану показаться рядом. вдруг мышцы забивались так, что их схватывало болезненными судорогами, а ноги отказались идти даже до раздевалки — и чхве даже пару раз носил уена по их корпусу, чувствуя и видя то, как сильно он изнеможён в погоне за лучшим результатом. но чон вредничал, упирался, специально спрыгивал с сильных рук на пол, и в миг начинал жалеть о своем нраве — боль как иголки пронзала напряжённые связки, ткани, кожу, и перемалывала конечности в бесполезную кашу, которую может убрать только сан. как и сейчас, только теперь его подхватывают резко, но бережно, и ощущение того, что кровоточащие мозоли не соприкасаются с ужасно твердым полом заставляет облегчено выдохнуть и сдаться. для сана он лучший уже и так. — я позабочусь о тебе, ладно? подожди меня в своей комнате, когда приедем, — гладит чужую спину, и слышно — улыбается ласково. и уен, на удивление, слушается, только винит себя за пропущенный душ, прием пищи и то, что перед сном чхве потратит на него время. а мог бы уйти к минги, мог бы провести лайв, мог бы… — ё-на, — заходит в пижаме, растрёпанный и смешной, сам только вещи скинул, и сразу пришёл. уен это видит и поднимается в постели, не смотря на желание стать с ней одним целым. — ты не должен, сан, это пройдет, — говорит устало, и смотрит вниз, как в обрыв — выглядит ещё хуже, чем ощущается. пальцы не гнутся, хотя он пытается, правда пытается. сжаться в одну точку, спрятать изъян, забыть о том, как больно — проигрывать войну с собой. — всё хорошо, я хочу это сделать, так будет полегче, правда, — его голос медовый и сонный, и уен улыбается, с прищуром особенным, со всеми морщинками у глаз песочных. — я же могу? чон молчит, но сердце воркует, вертится в груди, рвется на встречу — хочется упасть в мягкие ладони и согреться, хочется помощи и заботы. и сан их даёт. даже больше чем нужно, и оттого уену грустно. неужели он заслужил этого? он сам истязает себя до кровавых липких следов, до стонов на кафельном полу, до судорог и растяжений, а когда поднимает голову: — ты можешь, сан-и, — и ворошит шелковые пряди пальцами в ранках. — сначала будет немного неприятно, но я обещаю, это пройдет, — кажется, будто чхве говорил о гораздо более важных вещах, чем просто мозоли и ранки на подрагивающих ногах. говорил с уеном, которого знал с самого начала: уверенного в себе, возможно даже больше, чем сейчас, пылкого и яркого, не задавленного вниманием со стороны и собственной критикой, с амбициями, которым можно позавидовать. а сейчас? кто он сейчас? — ты слишком много думаешь, ёна, — первые касания невесомые, осторожные, совсем не такие, каким бы был уен. чон хмыкает, когда понимает, что сан чувствует его напряжение и сомнения, не глядя на его лицо. — расслабься хотя бы сейчас, я не сделаю больно. и уен знает, что это правда. сан купит ему новую обувь, сан заберёт его с тренировки, сан поцелует его шрамы и некрасивые рубцы, объемные и странные, он поцелует его везде, где болит, заставит почувствовать себя так, как никакие знаки внимания, признание и награды не смогут. и от этого хотелось рыдать. шершавые пальцы бороздят кожу, оставляют красноватые следы на месте, где только что прижимались, оглаживают выступающие костяшки, и чон чувствует, как его органы сжимаются в одну точку, спазмы пробирают, не дают вдохнуть, а когда сан отпускает, возвращаются обратно. почему-то, когда чхве трогает там, где ломало от боли, она исчезает, и остается лишь маленький отпечаток. — ты прекрасно танцуешь, я знаю, чего это стоило, — вдруг начинает он, тихо и ласково, все еще занятый чужим здоровьем, чужим состоянием, любовью к себе. ее в нем так много, что он может отдать ее каждому, и все еще будет полон, и уену боялся, что однажды, ее перестанет хватать. — ты же можешь мне поверить? уен хмыкает носом, и прижимает острый подбородок к груди, чувствуя укол. не хочет разжимать глаза, и трет слипшиеся ресницы тыльной стороной ладони, словно что-то попало в стеклянные глаза. наверное, просто усталость. — ё-на, — отрывается от давно разнеженной кожи, пропитанной пахучей мазью и нежностью сана, но напоследок оставляет невесомый поцелуй. все равно на то, что будет неприятно щипать, что вкус останется на языке, как напоминание о горечи сегодняшнего дня. — спасибо, что даешь мне заботиться о себе, когда ты не в силах этого сделать. — приподнимается, и смотрит снизу вверх, и намек на побитую улыбку вырисовывается на хмуром лице. — тебе сложно отказать, чхве сан, — мурлычет, когда видит безнадёжно влюбленные искорки в глазах напротив, и правда не может оставаться таким грустным ни секунды больше. гладит темные волосы, проводит по ним кончиками пальцев, пропускает между, словно опасаясь, что все это — болезненный мираж, который рассеется как только он перестанет мечтать. но сан здесь, и он как никогда реален, когда перехватывает дрожащую пятерню и прислоняет к губам. — впервые я так этому рад, — не может перестать любоваться уеном, бессильно растаявшим перед ним, как пломбир под июльским солнцем, как человек, который учится принимать, а не отдавать. — потренируемся завтра вместе? — конечно, — глаза прикрываются от ярких улыбок, а слезы медленно высыхают на щеках, пойманные бархатной ладонью, протянутой так вовремя.