Габарит

~ Полгода спустя ~

Утро начинается с прозрачного света, льющегося сквозь широкие окна тренировочной базы. Воздух тёплый, но свежий — где-то поблизости журчит вода от тающих горных ручьёв, а вдалеке слышен негромкий щебет птиц. Венти выходит на открытую площадку с винтовкой в руках, в лёгкой форме, волосы собраны, чтобы не мешали. Он уже вспотел после разминки, но на лице — лёгкая улыбка, спокойная и уверенная. Он долго мечтал о возвращении — не просто в биатлон, а в эту версию себя. Не разорванную тревогами, не прячущуюся за страхами, а настоящую. Сейчас он дышит легко. За спиной — полгода терапии. И сейчас, стоя на старом знакомом стадионе, он впервые за долгое время чувствует себя не слабым юношей, не «восстанавливающимся», а спортсменом. Просто Венти. Чуть поодаль на асфальтовом круге слышен стук палок — Сяо накатом уходит в поворот, тело напряжено, как струна, движения точны. Он замечает Венти, скользит к нему и останавливается рядом. — Ты всё ещё делаешь разминку «по часовой», — говорит он. — А ты всё ещё молчишь почти всю дистанцию, — парирует тот. Когда-то они встречались здесь как соперники. Не разговаривали, соревновались. Но многое изменилось. Теперь они — в одной команде. Теперь они — вместе. Сегодня нет командной тренировки, но Барбатос тренируется каждый день. Этой осенью он намерен принимать участие в отборочных, а значит — нужно вернуть себе форму. Дом внизу, в пригороде, утопает в зелени и солнце. Там пахнет свежей древесиной, кофе по утрам и чем-то неизменно домашним. Дом, который Венти купил вместе с Лораном. Теперь этот дом и их с Сяо. Просторный, светлый, с книгами, пледом на веранде и котом, которого выбрал себе Сяо. Они ещё учатся быть вместе — без спешки, без напряжения. С вечерами, когда Венти напевает под гитару, а Сяо варит чай. С утрами, когда они собираются на тренировку почти молча, и с ночами, когда спят спиной друг к другу. — Сегодня хочу остаться после тренировки. Постреляю ещё немного. Ты со мной? — Барбатос потягивается. Сяо кивает. И этого достаточно. Тренировка постепенно набирает ритм. На площадке всё больше голосов, кто-то разминается, кто-то уже выходит на стрельбище. Венти и Сяо расходятся — один уходит к мишеням, второй уезжает на круг. Над трассой повисает лёгкое напряжение — сосредоточенность, но без суеты. Лето здесь жаркое, но сухое, и воздух всегда пахнет травой и пылью от асфальта. В нескольких метрах от Венти, на другой линии, стоит Альбедо. Он давно уже переодет и сосредоточенно разбирает винтовку — медленно, почти механически, как художник, готовящий инструменты. Его движения аккуратны, почти эстетичны. Он работает в своём темпе, спокойно, точно, и результаты у него всегда стабильные. Не шумит. Не суетится. Просто делает своё дело. На трибунах, чуть в стороне от тренирующихся, сидит Скарамучча. Он устроился на верхнем ряду, в тени навеса, с бутылкой воды и блокнотом в руках, но писать в него не спешит. Его взгляд прикован к Альбедо. Не просто наблюдает — всматривается. Словно каждое движение, каждый шаг его супруга — это отдельный мазок на живом полотне, которое он никогда не устанет изучать. Прошло всего полгода с тех пор, как всё изменилось. Тихо, почти незаметно для остального мира. Без громких тостов, без белых одежд и ресторана. Просто вечер у камина с самыми близкими. Венти и Сяо тогда принесли гитару, Эи сделала пирог, и, кажется, никто толком не сказал: «поздравляем». Не нужно было. Всё и так было сказано — в жестах, взглядах, молчании, в том, как Скарамучча осторожно держал за руку Альбедо, а Эи впервые назвала их «нашей семьёй». Теперь они семья Крайдэ. Скарамучча не думал, что когда-нибудь захочет чужую фамилию. Тем более — чью-то настолько «правильную», уважаемую. Но когда они подписывали документы об опеке над Эи и Нахидой, он посмотрел на Альбедо — и понял, что хочет, чтобы девочка носила его фамилию. И чтобы Эи больше никогда не чувствовала себя частью той «семьи». Они теперь вместе. Официально. По-настоящему. Пока над родной матерью, если можно её таковой назвать, идёт судебное разбирательство сразу по нескольким статьям. Самое странное случилось потом. Мать Альбедо, сдержанная, холодная женщина, которую сам он всегда воспринимал как фон, как безликую часть чужого мира — вдруг позвонила им на следующий день. Пригласила в гости. Испекла что-то сама. Спрашивала у Эи, что она любит на завтрак. А недавно прислала им огромный альбом с фотографиями — страницы детства Альбедо, о которых тот уже и забыл, и новые, уже с Эи и малышкой Нахидой. Женщина так быстро привязалась и к Скарамучче, и к его сестре, и к ребенку, что буквально сама предложила им всем оставаться жить в доме, а квартиру сдавать, чтобы был пассивный доход. Жить в большом трёхэтажном доме, где никто никому не мешает, где у каждого своя комната оказалось куда проще, чем в квартире. Здесь двор, летняя беседка, маленький бассейн, достаточно места и для Эи с малышкой, и для Лави с Фуриной, и для Альбедо со Скарамуччей. Сама же Рэйндоттир дома бывает нечасто, но уже привыкла к девочкам и прониклась материнскими чувствами. Иногда Скарамучча ловит себя на мысли, что не верит во всё это. Как будто играет роль, которую ему предложили, и он просто слишком хорошо в неё вжился. Но потом смотрит на Альбедо — не во время романтических моментов, а вот так, в простых, повседневных: когда тот сосредоточен на мишени, или поправляет очки, или утирает пот со лба — и понимает, что всё это действительно его жизнь. Скарамучча выдыхает, опирается локтями на перила. Солнце бьёт в лицо, щуриться приходится всё чаще. Где-то внизу Нахида, крошечная, с розовым зайцем, активно машет руками под присмотром Эи. Они обе смеются. Скарамучча улыбается. — Ты опять забыл выпить воды, — говорит кто-то рядом. Альбедо. Он только что закончил серию стрельбы и подошёл, не снимая перчаток, со всё тем же спокойствием. Скарамучча тянется за бутылкой. Он совсем не заметил, как тот быстро переместился с поля на трибуну. — Только собирался. Следишь за мной? — Постоянно, — наклонившись, Альбедо поцеловал его в макушку. — А ты? Выпей со мной, — Скарамучча берет его руку в свою. — Нужно будет их сменить, да? — Альбедо протягивает руку и смотрит на серебряное кольцо на безымянном пальце. — Хочу, чтобы у нас были парные. С гравировкой. Совсем тогда не было времени этим заняться. — Давай. Может серебро и оставим? Тебе идет такое. И только на пальце. И, может, иногда на шее, — улыбнулся. — На члене не идёт? — Там тебе идет только эрекционное кольцо или я. — Примерю, когда домой придём, — он отпивает немного воды и возвращает бутылку парню. — Не хочешь тоже попробовать пострелять? — Хочу, — Скарамучча делает глоток следом. — Пусть Эи посмотрит, какой я крутой. — Ты ахуенный у меня. Самый лучший, — Альбедо тянет его на себя. — Может, белое золото? Оно выглядит как серебро же, только не темнеет. Хочу гладкое, как и это, только с гравировкой. Как будто не хватает. Что думаешь? — Думаю, что белое золото было создано специально для тебя. Что выгравировать хочешь? Мое лицо? — усмехается, обнимая Альбедо за пояс. — Я хочу гладкое кольцо, а ты предлагаешь мне туда бриллиант поместить? Может «скарабей», м? — Я тебя больше не бью, ведь, — ворчит, заправляя волосы Альбедо ему за уши. — Опять лицо мне открываешь, — тот обнимает его за талию и неспешно тянет за собой на ступеньки. — Мало того, что все мои железки сдал на металл, так ещё и волосы убираешь. Боюсь однажды проснуться подстриженным. — Я хотел посмотреть уменьшились ли твои проколы тут. Уже почти незаметны. И волосы мне твои нравятся, но с хвостиком тебе очень хорошо. — Незаметны? Предатели. Я столько намучился с ними, а они так быстро покидают меня, тц. — Будешь ворчать? Меня все устраивает. Нечего такую красоту прятать за какими-то железками. — Бу-бу-бу. Кстати, ты не надумал экзамен сдавать? Твоя учительница говорила, ты вполне мог бы уже сдать и получить бумажку за среднюю школу. — Надумал. Правда не смог ничего порешать сейчас для тренировки. Не мог сосредоточиться из-за мужа. — Ужас. Ну, и муж у тебя. Только и отвлекает, да? — он спускается по ступенькам. — А сейчас ещё и стрелять заставит. А по поводу учебы надумал что-то? До потенциального поступления остался год. Не решил пока куда? Я пойду с тобой, так что тоже бы на какие-то курсы записался. — Кажется, мне интересно что-то, связанное с историей. Не определился точно что. Но к экзаменам я готов. — История? Ого… нужно будет посмотреть ВУЗы по этому поводу, да. А я… как будто всё ещё не нашел себя, так что просто последую за тобой. Буду отгонять всяких людей от своего мужа. — Это мне придется всех отгонять от тебя своей злой мордой, — усмехнулся. — Думаю, тебе может понравиться в истории. Особенно в искусстве. — Может быть. Благо, времени у нас достаточно, никто никуда никого не гонит, а моя мама вообще в вас четверых (включая Фурину) души ни чает. Она, по-моему, забыла, что это мы с Лави её дети вообще-то. — Твоя мама очень милая. Когда я вижу, как она Эи обнимает, мне сразу хорошо становится. — Я слышал, как она тебе сказала, что ты можешь называть её «мамой». На самом деле я думал она будет и к вам всем равнодушна, как и ко мне, но она с таким теплом вас приняла, что и не нужно мне большего, — улыбнулся. — Мне со стороны кажется, что она к тебе относится тепло… Нет? — он сильнее сжимает руку Альбедо. — Намного теплее, чем раньше. Но почему-то мне кажется, что это потому что я вас привел в дом, аха. Но меня все устраивает. У меня есть ты, и ты отлично выполняешь мою потребность в любви и тактильности. — Потрогать и полюбить тебя ещё немного? — ухмыляется. — Это вечером. Сейчас будешь трогать другой ствол. Помнишь, как обращаться с ним? — Давай я скажу, что нет, и ты снова моими руками потрогаешь ствол? — Уточни, мы про сейчас или про вечер? — Мы про все сразу. — Хорошо, — он мягко поцеловал парня в шею. — Сегодня буду твоими руками орудовать над стволами. Идёт? — Идёт, — Скарамучча игриво улыбнулся, ухватив Альбедо за ягодицу. В напряжённой тишине стрельбища, где каждый выстрел эхом отражается от стен, нет нужды говорить. Здесь Альбедо просто учит, а Скарамучча просто повторяет. Это ещё один способ побыть вместе и разделить интересы друг друга. На другом конце комплекса, где на траве расстелены коврики, в тени деревьев, два человека заканчивают серию упражнений. Лоран сидит на мягком мате, вытянув ноги вперёд, и, хмурясь, дотягивается до ступней. Упрямо, с тем самым выражением лица, которое Фремине уже научился узнавать: «неприятно, но я не скажу». — Не перетягивай, — говорит Фремине спокойно, устраиваясь рядом. Он гибче, движется увереннее, но не демонстративно. Просто по-своему. — Лучше чуть-чуть, но каждый день. — Ты говоришь как мой доктор, — отвечает Лоран, но сбавляет напор, слегка опирается на ладони сзади. Голова кружится. — Только голос у тебя приятней. Фремине опускает взгляд, чуть улыбается. Эти полгода были… странными. После больничной палаты и нервных разговоров о будущем вдруг началась жизнь. Не идеальная. Но настоящая. Они оба переехали в дом, где Сяо и Венти. И теперь, каждый вечер кто-то возвращается с тренировки, кто-то готовит ужин, кто-то включает музыку. Иногда все вместе. Иногда по двое. Иногда просто сидят молча на веранде, потому что этого достаточно. Формально Фремине и Лоран друзья. Но каждый раз, когда Лоран зовёт его за чаем в кухню, слегка задерживая ладонь на его запястье — это не совсем дружба. Когда Фремине поправляет Лорану воротник и вдруг замечает, как тот замирает от прикосновения — это не совсем просто забота. Всё зыбкое, на грани. Но они не торопятся давать названия. — Завтра тоже придёшь на тренировку? — спрашивает Фремине, вытягиваясь в шпагат и чуть косится на Лорана сбоку. — Конечно, приду. Мне это нужно. Ты же пойдешь со мной снова? — он вновь упорно тянется к носкам. — Лори, ну, куда ты? — Фремине подбирается к нему и усаживается на колени. — Всё, место занято. Вижу же, что голова у тебя кружится. Не переусердствуй! И, да, я буду ходить с тобой всегда. — Она кружится не так сильно… — Лоран выравнивается и смотрит на Фремине. — Ты очень теплый. — Вот и хватит. Не надо тебе сильно усердствовать. Ты и так сколько кругов намотал по стадиону, м? — Много, — он чуть нахмурился, задумавшись. — Но я ещё мог бы, если бы ты меня не поймал. — Так ты ещё и специально убегал?! — Фремине надул щеки. — Нельзя так, Лори… — Не специально. Это просто фигура речи. Прости? — Я тебя еле догнал, — вздыхает. — Выносливость подкачала. И тебе не за что извиняться… Осознание, что он вот так просто забрался к Лорану на руки, пришло только сейчас. Щеки Фремине тут же покраснели, и он поспешил отвести взгляд. — Ты чего? У тебя снова вот это твое смущение, — Лоран улыбнулся. — Угу… забрался тут на тебя… — А это плохо? — Это смущает. Нет…? — Мне это нравится. — Ладно, тогда хорошо, сижу. А твой брат на нас поглядывает. — Скоро он отвлечётся на Сяо, он почти закончил круг, — усмехается. — А где твой брат сегодня? — У Лини пробы. После его того экзамена, его позвали на кастинг. И даже не на один. Конечно? Некоторые сразу отпали, но на некоторые он пошел. Одни из них до сих пор тянутся. Уже по несколько раз проходил… Как будто сегодня финальные. Осталось всего три кандидата, так что сегодня узнает, получил ли роль. — Уверен, что он ее получит. Будете праздновать? — Если всё сложится. Тренера, кстати, поэтому нет. Ризли поехал с ним. — Я так и подумал. Если нет кого-то из них, значит они вместе. Да? — Получается, да, — Фремине неловко смеётся. — Ехать просто далеко, вот Ризли его на машине и возит. — А ты решил не ехать с ними сегодня? Из-за меня? — Я им там не нужен, они справятся сами, — юноша осторожно приглаживает волосы Лорана на макушке. — Ты не можешь быть не нужен, — Лоран наклоняет голову немного вперед. — Я в том смысле, что они справятся сами. — А, ну, главное, что он знает, что ты его поддерживаешь? Да? — Конечно! Я уверен, он там самый лучший! Просто знаю, что ему спокойней будет вдвоем с Ризли… — Почему? — Потому что я буду переживать. А он будет переживать за меня, — усмехнулся. — Замкнутый круг. Так что лучше я тут посижу. У тебя на коленках. — Тебе нравится у меня на коленках? — Конечно, раз я забрался сюда без единой мысли, кхм. — Сиди на них почаще тогда, — Лоран наклоняет голову. — Твои ножки устанут. — От тебя не устанут. — А, эм… пойдем сегодня погуляем? — смутившись, Фремине прячет лицо за челкой. — Ну… в кафе там, или в парк… — Пойдём. А почему ты смутился сейчас? — Лоран наклоняет голову и убирает волосы с лица Фремине. — Потому что понял, что уселся на тебя? А еще люди вокруг… — Ну и что? Мы же не делаем что-то незаконное? — Не делаем, но я смутился ведь не потому, что что-то незаконное… — Но тебе нравится? — Н-нравится. Поэтому и смутился. — Тогда тебе нравится много чего, — улыбается. — Ты смущаешься часто. — Так и есть. Много «чего» и… ты. — Ты мне тоже нравишься, — Лоран наклоняет голову и осторожно кладет ладони юноше на пояс. — Я уже говорил. — Говорил, да. Еще в больнице… Кстати, как ты себя чувствуешь? Вот уже несколько месяцев, как ты дома… Можешь сравнить с месяцами в больнице? — Могу. В больнице тебя было намного меньше, а ещё там меньше идей для досуга было, там не было тренировок. Сейчас мне все нравится. Даже очень. Я рад, что могу гулять, когда угодно, что могу ходить на тренировки вместе с тобой и Венти. А ещё очень рад, что могу находиться без постоянного присмотра врача. — Наверное, тяжело было быть всегда под надзором, да? — Да, сравнивая с тем, что сейчас, да, — он слабо гладит Фремине по талии. — Сейчас все очень хорошо. — А ты… ты не хочешь увидеться с мамой? Венти же, кажется, уже встречался с ней? — Нет. Я ее не простил. И не хочу. А Венти виделся, да. — Когда они что-то налаживали по документам, да? Я в этом совсем не разбираюсь, но ты упоминал, что он планировал увидеться с ней, чтобы разобраться со страховкой… Ее посадили, да? — Суд все еще идет. У нее есть подписка о не выезде и все такое. И мне не интересно, что у нее происходит. У моего брата все хорошо. У меня тоже. — Извини, я задел тебя, да? — Нет, не задел, — Лоран наклоняет голову. — Просто говорю, что думаю. — А пойдём сегодня ко мне? Линетт готовила вкусные булочки. Приглашала. Я ведь с тобой живу сейчас, дома нечасто бываю, вот… Она скучает. — Пойдём. И к нам давай ее позовем потом? Чтобы не скучала. — В гости? — Да. У нас много места. Она может и на ночь заглядывать к нам. Я не против. Брат тоже против не будет, я это знаю. — Я предложу. А то брат сейчас постоянно занят: то кастинги, то тренировки, то просто дома не ночует, вот… И я переехал к тебе. Она дома одна осталась. — Я об этом не подумал. Не хорошо. У тебя хорошая сестра и хороший брат. Скажу Венти, что сегодня уйду с тобой. — Наконец-то представлю тебя маме поближе, а то вы ведь только на улице пересекались… — Надо принести ей подарок. И твоей сестре. Можно? — Конечно! Значит, после тренировки пойдём домой, там приведем себя в порядок, а потом в гости, да? — Да, улыбается. Ты, кстати, все еще у меня на коленях. — Ой! — он вскочил, прижав ладони к горящим от стыда щекам. Издалека раздаётся знакомый голос Альбедо. Он стоит на краю поля, возле табло, с хронометром в руке и лёгким оттенком ответственности в интонации — той, что всегда звучит у него, когда он берёт на себя роль старшего, не по званию, а по естеству. Ризли сегодня нет, так что уже по привычке спортсмены ждут команд именно от Альбедо. — Три часа. На сегодня достаточно, — говорит он, громко, но без давления. — Кто хочет — может остаться и покататься по личной программе, но основная часть окончена. Не забудьте восстановиться и попить воды. Атмосфера сразу меняется — становится расслабленной, тянущейся, как после хорошей работы. Альбедо смотрит, как разъезжаются спортсмены, практически все — по направлению в комплекс. Он проверяет, нет ли оставшихся на трассе, а потом отписывает Ризли. Скарамучча подходит к нему, отряхивая руки от пыли: — Даже отдых по графику. — Спорт — он такой, — отвечает Альбедо. Он поворачивается к нему и чуть тише добавляет: — Просто силы на вечер берегу. — Зато какая у тебя фигура, хех. Правильно, — Скарамучча кладет руку ему на талию и бросает взгляд в сторону сестры. — Проверяешь, не сбежала ли она, пока мы тут стволы натирали? — Смотрю не пришел ли к ней кавалер. Она пока его прячет, но я же старший брат, я уже видел. — Увидел? У Эи кто-то появился? Я все пропустил. — Видел в окно, как после прогулок ее провожает высокий рыжий парень, — улыбнулся. — И она целует его в щеку. — Высокий рыжий? Она пошла по стопам своего брата, что ли? — А ты у меня высокий и рыжий? Или ты про «нее»? — усмехается, проворачиваясь к Альбедо. — Вся в старшего. — Да, я про то, что «отбивать парней у Люмин» — это ваше семейное, походу. Надеюсь, Нахида таким заниматься не будет, если только новый парень Люмин не будет на 20 лет младше неё. Тогда можно. — Согласен. Хорошо, что рыжего она не успела в свои сети вплести. А Эи он подходит, — Скарамучча на секунду оборачивается и переходит на шепот. — Он же ей тот букет и принёс недавно с булочками из пекарни и игрушки для Нахиды. Пока что у меня к нему претензий нет. — Ого. Уверен, что это именно он? Мало ли парней рыжих, я же так, в шутку про Люмин сказал, — обняв парня за талию, Альбедо неспешно направляется вдоль поля, чтобы проверить, не бросил ли кто-то инвентарь. — Уверен, я же его видел. Пробовал у Эи осторожно узнать, как у нее там дела, она пока не говорит. Стесняется может? Или переживает, что я буду резко против? — Может быть и то, и то. Погоди! То есть тот букет полевых цветов, который ей «подружки подарили», на самом деле не от подружек?! — Я тебе о том и говорю, — смеется. — Ого, и он знает про Нахиду. Надеюсь то, что малышке твоей всего шестнадцать лет, он тоже знает. — Знает, но, может, поэтому Эи и не говорит. Она помнит, как я реагировал на ее бывшего козла. Главное, чтобы этот рыжий был осторожен с ней и не торопил события. Иначе голову оторву. — Только ее бывший же… ну, как будто ей вообще пятнадцать было, кхм… — Ага, — Скарамучча нахмурился. — Сука. — А он просто исчез, да? Я никогда не спрашивал особо историю Эи. — Да. Просто исчез, узнав, что она забеременела. Однажды он к нам пытался прийти, я ему не позволил. Никто не будет так обращаться с моей сестрой. Больше я его не видел. И никакого отношения он к нам не имеет, урод. — И посадить ты его не захотел? — Очень хотел. Но для Эи это был бы стресс. Ей было нельзя. Да и потом тоже. Ее ведь будут спрашивать, а я бы не хотел уже, чтобы она вспоминала о нем. — Понятно. Получается, всё просто замяли? Раз она несовершеннолетняя, доктор должен был сообщить в полицию, кажется? Не очень хорошо разбираюсь в законах в этой области, но рад, что все закончилось. И история с ним, и история с вашей мамой. Тебе хорошо со мной? Спокойно? Нравится быть членом семьи Крайдэ? Нравится дом? Моя мама? Мой брат? Часто об этом всём переживаю. — Да, просто замяли. Я бы его кастрировал, но Эи, опять же, будет переживать. Если появится, тогда пожалеет, что родился, — Скарамучча останавливается и тянет Альбедо к себе. — Мне нравится с тобой. Очень. Нравится в этом доме, нравится твоя мама, твой брат, мне нравится наша фамилия и нравится наша семья. — Хорошо, — тот обнимает парня за плечи. — Иногда я думаю о том, что тогда, полгода назад, просто не оставил тебе выбора… вынудил вступить со мной в брак, ведь так можно было забрать опеку над Эи. Но я правда тебя любил и люблю. И… может, с моей стороны это было эгоистично? — Да какая разница, если меня все устраивает? Никогда бы не подумал, что у меня вообще будет с кем-то брак. А тут не только он просто есть, тут у меня появилась самая лучшая семья, Бедо. — Ты стал открыто говорить о чувствах, прилюдно хватать меня за задницу и держать за руку, — улыбнулся. — Еще полгода и согласишься выгуливать меня на поводке. — А ты хочешь? — Иногда бывает настроение. — Иногда? — ухмыляется. — Подарю тебе поводок на день рождения. — Ловлю на слове, — Альбедо бегло чмокнул его в нос. — Ой! Гляди, а это не тот ли рыжий парень? Скарамучча поворачивает голову. И правда, вблизи площадки, где отдыхают Эи и Нахида, к ним приближается кто-то высокий, с яркими рыжими волосами и лёгкой походкой. Его движения уверенные, но не навязчивые. В руках у него букет и мягкая игрушка. Эи сидит на скамейке в тени, с книжкой в руках. Её лёгкое летнее платье колышется от ветра, а волосы собраны лентой. Дочь сидит у неё на руках, рассматривая картинки в книге. Девушка уловила движение краем глаза и подняла взгляд как раз в тот момент, когда рыжий парень остановился перед ней. Нахида замечает его чуть позже, поднимает голову — и глаза её тут же загораются. Игрушка моментально перетягивает на себя всё внимание, и девочка улыбается, расправляя плечи. Эи опускает взгляд на подарок, затем снова на парня. — А, эм, это тебе, вот, — он протягивает ей букет. — А игрушка для твоей малышки… — Ой, — девушка широко улыбается и, передав игрушку дочери, берет в руки букет. — Спасибо большое… Они очень красивые. — Ты не пришла сегодня гулять утром в парк… Всё хорошо? — А ты ждал нас в парке? — она слабо смутилась, отводя взгляд. — Не знала. Мы сегодня немного проспали прогулку там. — Ну… я просто, эм… бегал? Я же каждый день там бегаю, вот. Удивился, что вас не было. — А… кхм… — девушка смущается сильнее. — Да, мы немного проспали, а потом пришли сюда с братом… — Ты говорила, что вы планируете идти сюда, да. У брата тут муж, да? Я чуть-чуть забыл, — он неловко смеётся. — Да, его муж в команде, вон они, — она кивает в сторону и замечает, что Скарамучча и Альбедо медленно направляются к ним. — О-ой… — Что такое? Ой… эм… мне лучше уйти, как думаешь? — он машинально отступает от Девушки на шаг. — Нет, нет, — она неловко мотает головой. — Просто… просто волнуюсь? Все хорошо, оставайся. Ладно? — Он меня не убьет? Вид у него суровый, — Аякс отходит ещё чуть назад, практически прячась за Эи. — Не должен… — Привет? — Скарамучча подходит к сестре и тут же протягивает руку Нахиде. — Какая милая у тебя игрушка. Это тебе друг Эи подарил? — Да, Альбедо, эм, очень классно стреляешь… — девушка слабо улыбнулась, поглядывая на Аякса. — Не нервничай, Принцесса, мы пришли с миром, — Альбедо усмехнулся. — По крайней мере, мне так показалось, — шепчпет. — А… это же вы! — Чайльд нахмурился, рассматривая парней. — Мы виделись с вами на Новый год. Помните…? Хотя, наверное, не помните… — Да? У него такое лицо всегда, — она слабо смеется. — Помню, помню, — Скарамучча гладит Эи по плечу, сверял Аякса взглядом. «Погодите-ка. Я что, долбоеб? Люмин же 21, а ему тогда сколько? Чего, блять?» — Мы… эм… друзья с Эи, — он неловко чешет затылок. — А с Люмин мы расстались. Уже… давно. — Почему расстались? — Альбедо присаживается на корточки напротив Нахиды, позволяя той играть с его волосами. — Ну… я понял, что она очень давит на меня, поэтому решил расстаться. Правда, она думает, что это она меня бросила, а не я ушел… — Аякс, сколько тебе лет? — строго спрашивает Скарамучча, не сводя с него взгляд. — А…? С-семнадцать. — Тогда како-… — парень нахмурился. — Сколько? — С-семнадцать… — Брат, это правда… — неловко произносит Эи. — А… Ааа… — Скарамучча слабо усмехается. — Понял. Как ты рядом с Люмин то тогда оказался вообще? — В смысле? Так говорите, как будто ей не восемнадцать, аха… — Ей двадцать один. — Или уже двадцать два, — Альбедо поднимает Нахиду на руки. — Она у нас, оказывается, душа вуали, сердце льда. — Кто…? — Обманчивая нимфа. — …я не понял. — Сладкоречивая коварница. — А… э… — Тц, — Альбедо прикрывает уши Нахиде и шепчет, — лживая сука. — Пх, — Скарамучча усмехается. — Аякс, отойдем на пару минут? — А? Да, отойдем… — Брат, ты чего…? — Эи неуверенно смотрит на Скарамуччу, а потом на Аякса. — Да все хорошо, не волнуйся. Отойдя на несколько метро от девушки, Скарамучча останавливается и поворачивается к Аяксу. — Ну, рассказывай, дружище. — А? Что рассказывать? У нас ничего не было! Я вообще ещё этот… ну… девственник. — Неожиданно, но, хорошо. Нравится моя сестра? — Нравится… А почему неожиданно? Я не хочу на неё давить… Сам ушел от Люмин, когда она начала меня с этим торопить… — Правильное решение. Моей сестре ты тоже нравишься. Но не рановато ли тебе смотреть на девушку с ребенком? Не берём в расчет то, что ей шестнадцать. И воообще этот разговор стоило в нормальном месте провести и не так спонтанно, но, что есть, аха. — Ну… я сразу не знал, что у неё ребенок. Мы познакомились случайно, начали дружить, вот. Потом она сказала про дочь, но как будто и ладно? Я сам из многодетной семьи, с детьми общаться умею, вот… — И какие у тебя планы на Эи? Есть ли они вообще? — Она мне нравится. Пока что мы просто дружим. Вот, цветы ей ношу иногда… пытаюсь ухаживать. Ненавязчиво, кхм… Я бы хотел с ней встречаться, но знаю, что ей как будто не до отношений сейчас. Она учится же, поступать куда-то будет, а ещё ребенок маленький, так что я, ну, просто рядом…? — Хороший ответ. Я доволен. Смотри мне, она мне слишком дорога и она пережила слишком многое, чтобы снова нервничать или грустить. Ее надо беречь. — Я буду беречь! Если вдруг я пойму, что — нет, не то, мы не подходим друг другу, я сразу скажу, я не буду голову морочить. Вот… И дружить хочу, даже если с романтикой не сложится. Только, эм, я не из «такой» семьи, как вы… может, я не дотягиваю до её уровня, но я буду стараться сделать её счастливой, правда. «Эи не рассказывала ему да? Представляю, как ей может быть неловко…» — Хорошо, но я буду присматривать за тобой. И мы тоже «не из такой семьи» были. Не зацикливайся. — Это семья вашего мужа, получается? — Да. И мы с моим мужем сейчас законные опекуны Эи с Нахидой. Но не спрашивай ее особо об этом, если захочет, она расскажет, когда будет готова. Договорились? — Понял, договорились, — он протянул Скарамучче руку. — Почему-то нормальным парням не везет встретить Люмин, — усмехнувшись, он пожимает Аяксу руку. — Мой муж ее бывший. И я тоже ее бывший. Кхем. — Ой… и я, получается, ее бывший? Аха… Может, она просто встречается со всеми в городе? — Не отрицаю, что это возможно. Ладно, не хочу, чтобы Эи переживала, пойдем к ним. — Пойдём. А муж у Вас очень красноречивый, кстати. Точнее, лирично-красноречивый, — усмехнулся. — Можно на «ты». У нас не большая разница в возрасте. А муж у меня, да, шикарный, — подойдя к Альбедо, Скарамучча целует его в щеку. — Все хорошо…? — Эи чуть растерянно смотрит то на брата, то на Аякса. — Да, всё в порядке! Можно я провожу вас с Нахидой домой? Или, может, погуляем…? — А давайте мы заберём Нахиду домой, а вы вдвоем гуляйте, м? — Альбедо переводит взгляд на Скарамуччу. — Ты ж не против? — Совсем не против. — Ой… Точно…? — Эи смотрит на девочку в руках Альбедо. — Вот и отлично. Скар, соберешь вещи тогда? Чтобы ничего не потерялось. Принцесса, если желаешь, заберем цветы домой. А вы свободно гуляйте, сколько хотите. Мы на машине ведь, так что все быстро доставим в лучшем виде. — Конечно. — Да, а то без воды они на солнце высохнут быстро, — она чуть смущенно отдает букет брату. — Спасибо. — Идите, малыши, — Альбедо улыбнулся. — За Нахиду не переживай, мама двоих таких вынянчила, так что сейчас домой придём, она будет снова вокруг неё порхать. И покормит, и спать уложит, и сама рядом ляжет. — Да, не сомневаюсь, — улыбнувшись, Эи скромно повернулась к Аяксу, поправляя платье. — Пойдем? — Пойдём, да, — он неловко берет ее за руку. Не в первый раз, но под пристальным взглядом Скарамуччи сделать это оказалось сложнее. Дождавшись, когда сестра будет достаточно далеко, Скарамучча выдохнул. — Нормальный парень, как будто. — Кажется простым и скромным. Странно, что Люмин себе выбрала простого. — Воспитать хотела, аха? — Хм… Может быть. Высокий, красивый, добрый, мягкий. Как будто идеальное сочетание для неё. — Не, не. Для моей сестры отлично. Посмотрим как дальше будет. — Признаться, я в шоке, что он малыш, — Альбедо неспешно направляется на выход из комплекса, держа девочку на руках. — Так и я ах-… удивился. Кхм. — Ты хотел сказать: «Я был потрясён до глубин души, словно мир внезапно сдвинулся с оси — и я остался стоять, онемев, неспособный осознать происходящее»? — Я же на историка иду, а не в литературный. Но да, — усмехается. — «Воистину, таковая диковинность предо мною предстала, что едва ли мог я изречь слово — аки гром среди ясна дня разразилось сие, и я стоял, яко вкопанный, в полном изумлении, разинув уста, будто сам разум мой на миг отступил». Достаточно «исторически»? — Если я сделаю вид, что все понял, ты в современность вернешься? — Милашка ты мой, хорошик, — улыбнулся. — Ты за руль или на пассажирское? — За руль хочу, Нахида к тебе пригрелась. — Отлично. Рад видеть, ты чувствуешь себя уверенно уже в плане машины. Да и в плане всего. Я же говорил, что ничего страшного нет и научиться может каждый. — Я очень хочу уверенно возить свою семью, когда это нужно. Вот. — Прекрасный, — улыбается. — А Нахида уже отъехала. Хорошо Эи приучила её спать по расписанию, конечно, — он усаживается на заднее сиденье. — Просто в твоих руках грех не заснуть. — Ты ж мой хороший. Но тебе в моих руках не до сна будет. — Я знаю. Пристегнулись? — Конечно. Мы заботимся о безопасности, да, булочка? — он целует девочку в щеку. — Ой, всё, спит без задних ног. «Милашки», — Скарамучча улыбнулся, заводя автомобиль. — Ты не голоден, Бедо? — Голоден. Спорт пробуждает аппетит. Но нужно отвести малышку домой, так что никуда не заехать. — Само собой. Просто я тебя накормлю, — усмехнулся, плавно выезжая на дорогу. — Накормишь? Протеином? — Чем только пожелаешь. — В будущем ты хотел бы своих детей? — А? Чего? Каким образом? — Забавный, — смеется. — Например, через суррогатное материнство. — Это ты или я должны будем переспать с кем-то? Я против. — Милашка. Это подсадить в суррогатную мать ребенка «из пробирки», используя сперматозоиды кого-то из нас и донорскую яйцеклетку. — А… — нахмурился. — Тц. Не думал об этом как-то. А ты хочешь детей? — Нет, я просто спросил, — усмехнулся. — Я хочу путешествовать. Потом. Сначала — отучиться и наладить такую работу, которая позволит путешествовать. По этой причине я не хочу ни детей, ни животных, чтобы не оставлять их ни на кого, и не таскать с собой. — Меня таскать будешь. — Приглашаешь меня к себе в постель? — Не приглашаю, а констатирую факт. — Понял. И там же покормишь? — Я утром напился ананасового сока. — Ого, специально для этого? Будешь моим десертом? — Да. Я просто соскучился и решил, что вечером получу хоть как. — Ты ж мой хороший, — улыбается. — Я тоже соскучился. Хоть мы и живём вместе, иногда тебя катастрофически мало. — Я уже успел подумать, что ты скажешь: «когда я успел, если мы только вчера развлекались в ванной». — Это было аж вчера, Дзуши. Вообще-то давно. — И я с этим согласен. Вам там не жарко? Кондей надо? — Надо, но мы потеем, так что подними, чтобы воздух направлялся вверх. — Как скажешь, — Скарамучча улыбнулся, нажимая на нужные кнопки. — Как думаешь, во сколько Эи вернется? — Ну, этот мальчик выглядит как примерный, прилежный, «мамина гордость» и так далее, так что до восьми, я думаю, придут. — Мне тоже так показалось, хоть я и не разбираюсь. Выглядит, как собака, ищущая хозяина. И я не в плохом смысле. — А ещё он смотрит на неё теми же глазами, какими Сяо смотрит на Венти. Такие «собаки» не кусают тех, на кого так смотрят. — А я на тебя как смотрю? — Без отвращения, как на других. — Пхах. И все? — И презрения. — Что за монстр у тебя в мужьях? — Ты моего мужа на обижай, он у меня самый лучший. Настолько любит меня, что подумал обо мне заранее и напился ананасового сока. Если не это любовь, то что? — Готов пить его каждый день вместо воды. — Это вряд ли полезно, хорошик, так что будешь баловать меня иногда, этого достаточно. Мне нравится твой язык любви. — Мой язык любви? Какой он? — Вот такой, какой есть: хмурый взгляд, недовольное лицо, ворчание, но… ты позволяешь мне быть тактильным, сам проявляешь инициативу, отвечаешь на шутки, подыгрываешь, готовишь кофе по утрам, зовешь с собой в ванную. И даже то, что ты убираешь волосы мне за уши. — Блин и почему я спросил это, сидя за рулем? — ворчит. — Я тебя сожру. — Ой… с мазиком, я надеюсь? — С твоим собственным, да. — Ты сегодня особенно пошлый и развратный, — Альбедо улыбается. — Совсем «испортился»? — У меня позднее весеннее обострение на тебя. А что? Это плохо? Дальше будет хуже. — Скоро уже осеннее начинается, а у тебя ещё весеннее не закончилось? Я согласен. Кстати, а у меня какой язык любви? Можешь оба описать, назад его не склеить. — Да, — он слабо усмехается. — Твой язык любви — это защита и внимание. Это обеспечить свою семью покоем, всем необходимым, чтобы все свободное время они могли отдать тебе для объятий и поцелуев. Это помощь во всем и всегда… Вот так я вижу его… — И правда надо спрашивать такое не за рулём. Я б тебя тоже съел, но у меня на руках спит завод по производству слюны. — А я думал это я. — Ты не такой слюнявый. Хотя… когда спишь… — Я просто сплю слишком расслабленно рядом с тобой, пф. Отсюда и слюни. — А я умываюсь ими, пока ты спишь, отсюда и идеальная кожа. Змеиный яд прямо-таки. — Однажды проснёшься, а ты в коконе. — А где в это время будет кончик твоего хвоста? — Смотря откуда я тебя заматывать начну. Может сверху, может снизу. — А я надеялся, что внутри. — Оу. Даже так. Я подумаю. — С нетерпением буду ждать. Мне нравится быть снизу с тобой. И сверху. И вообще, мне с тобой все нравится. — Мне с тобой тоже нравится все. Дорога домой пронеслась на одном дыхании. Дверь щёлкает, и в доме снова становится немного живее. Скарамучча первым переступает порог, стаскивая с плеч рюкзак с вещами сестры и Нахиды и держа пышный букет. За ним — Альбедо, слегка припозднившийся, бережно качающий малышку на руках. — Мы дома, — негромко говорит блондин, и голос его тонет в звуках тихой музыки, доносящейся из кухни. — Наконец-то! — восклицает голос, почти сразу за ним появляется сама Фурина, в лёгком домашнем платье, с собранными наверх волосами. Она стремительно обнимает Скарамуччу, а потом с шумным вздохом бросается к Альбедо. — Вы хоть знаете, который час? Мы тут уже думали, что вы решили жить на тренировке! — Тише, Рина, Нахида же спит, — Лави появился из-за кухонного проёма. Он держит в руках половник, и на носу у него крохотное пятнышко соуса. — Обед стынет, между прочим. С лёгким щелчком открывается вторая дверь — та, что ведёт к внутреннему крыльцу. Звук не громкий, но сразу привлекает внимание. На пороге появляется женщина — высокая, стройная, с прямой осанкой и мягкой, но уверенной поступью. Светлые волосы аккуратно убраны в пучок, несколько тонких прядей выбились у висков, придавая ей особую живость. Её голубые глаза — спокойные и внимательные, взгляд улавливает сразу всех в комнате, и на мгновение внутри всё будто замирает. В её лице нет ни холода, ни строгости, ни любви — только безмолвная сдержанность. — Добрый день, — говорит она ровно, и улыбка появляется на её лице, едва уловимая, но настоящая. Скарамучча, по привычке напрягающийся, всё ещё не до конца верит, что она принимает его, как родного. Но она подходит прямо к нему, не позволяя ни неловкости, ни паузе встать между ними. Легко касается его плеча, чуть наклоняется и целует в щёку. — Добро пожаловать домой, — говорит она просто. — Спасибо. Мы дома… — Скарамучча едва заметно улыбается. — Ой, Лавичка, ты у меня хочешь ужином стать? Я тебя и без соуса скушаю! — Фурина подбегает к парню и, поцелуем в кончик носа, избавляется от капли соуса. — Мама, возьмете Нахиду? — Альбедо передает девочку женщине. — Конечно. И пойду уложу её. Идите кушать, — она вновь улыбнулась, смотря на Скарамуччу. — Кхм… Да. Спасибо, мама, — едва слышно добавляет Скарамучча. Улыбнувшись, женщина поспешила уйти, чтобы уложить ребенка в кроватку. — Каждый раз приятно, когда ты так ее называешь, — Альбедо стягивает обувь и наконец проходит глубже в коридор. — Тебе или ей, аха…? — Мне. Она вас любит очень, так что мне приятно это. «Может, такой у нее язык любви? Недолюбила меня, но пытается любить тех, кто дорог мне». — Мне приятно, когда приятно тебе, — Скарамучча хватает парня за руку. — Идём, — Альбедо обнимает его и уводит на кухню. — Руки помыли?! — с порога выскакивает Фурина. — Этим сейчас и займемся, — Альбедо подходит к крану. — Как ваши дела? Не видел вас утром. — Я проспал сегодня всё, что только можно проспать, — Лави неловко улыбнулся. — Ты не проспал, а сладенько спал у меня на коленках. Грех тебя будить было, солнышко! — Зато очень вкусно ужином пахнет, — Скарамучча вьется следом за Альбедо. — Мы старались. Тут у нас лазанья и… и эта… забыл… — И брускетты с рыбкой, мой милый, — улыбается Фурина. — Мой самый лучший мальчик. — Вы в путешествие чемоданы уже запаковали? Свадебное свое, — Альбедо пропускает Скарамуччу мыть руки. — Рина? — Лави растеряно смотрит на девушку. — Собрали, конечно! Мне осталось только положить косметику, два платья и контейнеры для тортиков! — А контейнеры тебе зачем? — Из кафешек забирать с собой тортики, конечно. Если вкусные будут. — Думаешь, там не дают свою тару? — Всякое бывает! — Пхах, — Скарамучча садится за стол, наблюдая за Альбедо. — Ну, мне правда надо! — Фури, ты иногда слишком милая, — тот помогает брату накрывать на стол, а затем усаживается рядом со Скарамуччей. — А иногда слишком шумная. Ты когда на тренировки вернешься, м? — После свадебного путешествия! А что? Без меня там уже никак? — смеется. — Совсем никак, Фури. Вдруг ты там забеременеешь? Останется у Ризли только одна Аяка. — Нам пока рано беременеть. Так что, ждите, — улыбается. — У Альбедо сегодня разговоры только о детях, — Скарамучча проводит пальцем по носу парня. — Звучит, как будто я немного «нездоров», кхм. — А я хотел бы детей, — Лави кладёт ладонь на колено Фурины. — Уверен, у нас будут с тобой близнецы. — Правда? Почему ты так думаешь, мой милый? У нас будет ещё двое таких красивых и милых, как ты?! — улыбается, почти подпрыгивает на месте. — Не знаю, но ведь мы близнецы, и мама говорила, что в семье отца близнецы были. Значит, это как-то передается. Ну, предрасположенность. Хочу близнецов. Хочу, чтобы они были похожи на ангелочков. — Они просто не могут быть не похожи на ангелочков, мой Лави. Один или двое, у нас обязательно будут ангелочки, — она обнимает парня за шею и целует в щеку. — Все резко захотели детей? — Скарамучча слабо усмехается. — Нет, это просто Нахида навевает подобные размышления. Особенно, когда пускает слюни на меня. — Так у тебя слабость к слюне? — Ага, уязвимость, — усмехнулся. — Я всегда хотел деток, — Лави обнимает девушку за талию. — Только боюсь, чтобы они не были нездоровы. — С чего бы им быть нездоровыми? Я у нас спортсменка, а ты просто чудо, ну?! — Я ведь чуть-чуть ненормальный, Рина. Я об этом. — Лави, — девушка внимательно смотрит в лицо мужа. — Что в тебе ненормального? — Задержка развития? — Не вижу такого. Я вижу самого нежного, самого милого и самого доброго парня на свете, Лави. Ты абсолютно во всем прекрасен. Твоя задержка в развитии никак не портит ни тебя, ни твою жизнь. Наоборот, она делает тебя ещё более милым и нежным. Я тебя люблю всего, мой милый. И, если наши дети будут похожи на тебя, я буду только счастливее. — Согласен с каждым словом Фурины, — Альбедо кивает. — У меня самый лучший брат. — Вот-вот! И дети у нас будут чудесные!

***

Машина припаркована у высотного строения. Оно почти полностью застеклено, отчего интересно переливается в лучах солнца. Взгляд мужчины следит за временем на наручных часах, наблюдает за каждым входящим и выходящим в дверях здания. «По идее сейчас его очередь…» Именно здесь проходят пробы Лини. И, к сожалению, здесь нельзя было пройти в зал и понаблюдать за выступающими. Руки Ризли то сжимают руль, то слабо постукивают по коленям. Он не сомневается, что Лини пройдет, но переживает именно за его волнение. Мужчина точно знает, как усиленно тот готовился, как старался над каждым моментом отыгрыша, как вживался в роли. «Давай, Лини. Я совсем рядом. У тебя все получится, это точно». Он старается дышать медленнее, делает глоток воды и вновь смотрит на часы. Хочется, чтобы время шло быстрее, чтобы из парадных дверей здания выбежал Лини с радостным лицом от того, что его взяли на роль. «Уверен, что он будет светиться, как фонарик. Скорей бы уже увидеть его. Он же не разволнуется настолько, чтобы где-то упасть? Может, все-таки пойду и поближе? Поймать? Как усидеть на месте…?» За последние полгода жизнь Лини изменилась почти до неузнаваемости. Всё началось с одного экзамена — вроде бы обычного, но именно на нём он оказался в нужное время и в нужном месте. Кто-то из жюри заметил его, потом — передал его имя знакомому продюсеру, дальше всё закрутилось. Телефон стал звонить чаще обычного, в почту приходили письма с пометками «личное» и «не для рассылки». Сначала он думал, что это розыгрыш. Потом — что его вот-вот вычеркнут. Но прошло время, и он по-настоящему начал в это верить: его заметили. Теперь его утро редко начинается позже семи. В глазах — усталость, в голове — монологи и отрывки сценариев, перемешанные с учебными материалами. Лини живёт как будто на две параллельные жизни: в одной он зубрит историю и математику, во второй — распахивает душу перед камерами, пробует себя в образах и интонациях, ломает голос под чужую боль. Он бегает по кастингам, носит с собой заученные фразы, репетирует в очередях и в электричках, ловит вдохновение в прохожих, в взглядах, в тишине между словами. В комнате у него давно нет порядка. Стол усыпан черновиками, карандашными пометками и кружками от чая. У зеркала — стопка сценических реплик, на полке — учебники. Он не жалуется. Иногда говорит, что устал, но делает это с какой-то светлой искренностью, без капли сожаления. Устал — потому что идёт вперёд. В такие моменты Ризли просто остается рядом. Молчаливо обнимает, гладит по голове, а больше и не нужно. Мужчина заботливо уберет все чашки, а утром — встанет раньше и приготовит завтрак, чтобы Лини, в спешке в школу или на пробы, не голодал. Юноша всё ещё волнуется перед каждым пробным чтением. Всё ещё боится провалиться. Но теперь в его спине больше прямоты, в голосе — чуть больше уверенности. Он не просто «пробует». Он становится кем-то. Вживается в роль настолько, что иногда даже пугает этим Ризли. Мужчина по-прежнему рядом. Всегда. Тихо, ненавязчиво, будто сам воздух, которым Лини дышит. За эти полгода между ними ничего не изменилось. Поцелуи, объятия, осторожные прикосновения, сон в одной постели. Ризли держит границу, ту самую тонкую черту, за которой начинается «большее». И при этом никогда не исчезает. Он не лезет с советами, не суетится. Просто держит равновесие — между любовью и свободой. Иногда помогает Лини с разбором текста, отвозит на кастинг, встречает у метро с кофе в руках и без всяких слов. Просто чтобы Лини не возвращался домой один, когда день оказался тяжелее обычного. Иногда они сидят молча. Иногда — обсуждают, спорят, смеются. Лини, даже если не говорит это вслух, знает: если в один день всё вдруг сорвётся — останется хотя бы одно постоянное. Ризли. С этой мыслью ходить на кастинги проще. Двери здания закрываются за спиной с глухим щелчком, и мир снаружи вдруг кажется тише, чем был внутри. Лини стоит на ступенях, чувствуя, как дрожат ноги — не от страха, нет, просто оттого, что он выложился весь. До последней эмоции, до последнего слова. Ощущение такое, будто он оставил на том кастинге не только голос, но и часть себя. Асфальт перед глазами чуть плывёт, а шаги — будто ватные. Он идёт медленно, чувствуя, как тянет спину, как гудят икры. Мир вокруг остаётся в расфокусе: машины проезжают мимо, люди говорят по телефону, кто-то смеётся — но всё это как в пленке, будто через слой стекла. Впереди стоит машина. Та самая — тёмная, с распахнутым окном и уже знакомым силуэтом на водительском месте. Ризли. Он смотрит на Лини, не выходя, просто ждет. Без лишних жестов, без напряжения. Как всегда. Прижимая к груди бумажную папку, Лини подходит, открывает дверь и садится, выдыхая так, будто скидывает с себя целую вселенную. — Ну как? — спрашивает Ризли негромко, повернув голову. Лини разворачивается к нему резко. Он сам не успевает подумать, не успевает испугаться. Просто тянется вперёд, одной рукой задевая край воротника Ризли, и целует его. Быстро, горячо, немного неуверенно, но с настоящим порывом. В губы, прямо, без предупреждения. Сердце у него колотится, будто рвётся наружу. Поцелуй длится всего секунду — может, две. Лини тут же отстраняется. Губы чуть поджаты, взгляд отведён, щеки горят. — Я получил роль, — выпаливает, смотря мужчине в глаза. — Ого… — Ризли берет Лини за руку и мягко целует его в изгиб пальцев. — Люблю, когда ты рад. И я не сомневался в тебе, Лини. — Тут… контракт, — он опускает бумажную папку на колени. — Мне нужно найти юриста, который поможет разобраться, прочитать, подписать и… и я утвержден на главную роль в сериале? — он шокировано смотрит на Ризли. — Да, по-другому и быть не могло. И юрист у меня есть. Роль твоя, Лини, — мужчина широко улыбается. — Я… я в шоке… я… не верю в это? — Но это правда, — Ризли тянет парня к себе и обнимает. — Ты в главной роли. — Ты будешь смотреть сериал? — бубнит. — Говорят, его будут снимать «на ходу». Отснимут несколько серий и сразу их в релиз, а потом будем снимать, «подстраиваясь» под отзывы и реакцию зрителей. — Конечно буду. Я уже главный фанат, Лини, — улыбается, целуя его в макушку. — Я тобой горжусь. — Правда, я не знаю, что делать с учебой, я же поступать собирался, а теперь… мне времени не хватит. — Ты же не один. Я помогу. Где надо договоримся. Не переживай. — Меня аж трясет всего… — Чувствую, но ты справился. Все прекрасно, Лини. — Надо позвонить маме, а я весь на эмоциях… — Подыши немного и позвоним, — улыбается. — Дышу, дышу… только трясет от нервов. Это же главная роль! В сериал! — Да. Именно. И ты на ней будешь смотреться лучше всех, Лини. — Почему-то мне как-то страшно, Бусь. — Уверен, что это просто эмоции сейчас, мой хороший. Они у тебя на пределе. Все хорошо. — Хочу выпить. — Чего-то крепкого? — Нельзя крепкое. — Сидр будешь, котенок? — Буду. Сходишь? — Со мной не пойдешь? — Ноги дрожат… посижу тут. — Хорошо. Дверь машины мягко хлопает, и шаги Ризли постепенно растворяются в уличной суете. Лини остаётся один. Он сидит на пассажирском, сжав пальцы в коленях, не глядя ни на что — ни на витрину магазина, ни на прохожих, ни на яркое летнее небо. Он только что узнал. Главная роль. Не второстепенный персонаж, не эпизод, не просто возможность показаться. Настоящая, ведущая роль в сериале, который, как ему кажется исходя из обрывков сценария, точно затянется не на один сезон. Имя его уже внесено в список, его одобрили, поздравили, пожали руку, сказали: «Ты идеально подходишь». А теперь он сидит в машине, и внутри него — не радость, не восторг. Страх. Не тот, который дрожит в голосе, а тот, что сжимает грудную клетку изнутри. «А вдруг я не справлюсь? Подведу всех… карьера закончится, не начавшись?» Он упирается лбом в ладони, сидит так несколько секунд. Пытается дышать ровно. «Как же страшно…» Дверь машины тихо открывается и Ризли садится в машину. В его руках небольшой пакет с бутылкой вишневого сидра и несколько небольших закусок. — Котенок, все хорошо. — Видно, что я нервничаю, да? — Лини с улыбкой принимает бутылку. — Что ещё взял? — Булочек со сливками, несколько закусок и нарезку фруктов. Поешь и выпей. — Спасибо. Живот болит уже от голода, — юноша достает из пакета булочку. — Поедем? Накормлю тебя по пути. — Едем, мой хороший. Пристегнулся? — Конечно! Безопасность прежде всего. Бусь, я не смогу заниматься биатлоном, получается. — Я догадывался, хех. — Это грустно, да? — Тебе грустно? — Думаю, немного, да. Я не рвался в большой спорт, но полюбил биатлон. — Будешь кататься в свободное время с ребятами, не волнуйся. И со мной их строить ещё будешь, — улыбнулся. — Хочу покататься с тобой. На индивидуальную гонку! Вот, вызываю тебя на гонку, — он откусил кусочек булочки. — Какое смелое заявление. Не поддаваться тебе? — Конечно, нет! Поддаваться — это не уважать своего соперника, — Лини подносит к его губам булочку. — Какой умный, — Ризли откусывает, следя за дорогой. — Я принимаю вызов, котенок. — Отлично. Хочу на гонку в горах, так что с первым снегом едем соревноваться. — Как скажешь. Позовем зрителей? — Всю команду. Это будет мой официальный уход из команды, — улыбнулся. — А то уйти, не вызывав тебя на гонку, я не могу! — Как трогательно. Я почти пустил слезу. Но ты все равно будешь иногда украден к нам покататься. — Конечно! И никаких слёз, только успешный успех. — Верно, котенок. Уже пьешь? — усмехается. — Уже пью, — кивает, сделав ещё глоток. — Заметно? — Да, мой милый. Ты сразу осмелел и расслабился. — Спиваюсь? — Нет, всего лишь отдыхаешь. Не забывай о булочках. — Мои булочки сейчас за рулём, их нельзя трогать. — Быстро же алкоголь тебе язык развязывает, котенок. — Алкоголь тут не при чем! Ты свою задницу видел?! — А что с ней? — Слишком аппетитные булочки, — кивает, жуя. — Я так понимаю, ты обо всех булочках? — усмехается мужчина. — Тебе легче, котенок? — Я о твоих. Да, мне легче. Сидр работает, как моё плацебо, похоже. Или это ты мое плацебо. — Или мы оба. Не хочешь поспать, пока до города доедем? — Спать? Это было бы хорошо, но я ещё не допил и не доел, и тебя не накормил. — Милаха. Каждый раз поражаюсь как можно в себе столько качеств держать. А ты ведь такой маленький. — Где маленький? Покажи! Я большой, вообще-то. — Я твое бедро могу ладонью обхватить. — Ну, ладонь у тебя тоже большая? — Это ты маленький. — Ладно, — бубнит. — Может, поэтому мы до сих пор не спали. Потому что я маленький и боюсь твоего монстра. — А ты боишься? — Ну… чуть-чуть. Не тебя боюсь! И не возможного интима. А того, что будет больно и дискомфортно. — Когда мы дойдем до подобного, Лини, я сделаю всё, чтобы тебе было максимально комфортно, — спокойно произносит Ризли. — Веришь? — Верю. И, учитывая, что мы с тобой в отношениях уже… давно, но ты держишь свое слово, я уверен, что и тут сдержишь. Но морально я как будто ещё не созрел, да. Я даже дрочить тебе смущаюсь… — он прячет лицо за волосами. — Лини, ты слишком милый. Я тебя люблю. Я не трону тебя, пока сам не буду уверен, что ты готов, — Ризли осторожно кладет руку на бедро парня. — Всё хорошо, котенок. — А ведь тогда на Новый год мы чуть не сделали это. Откуда во мне было столько смелости… — Мы бы не сделали это. Я бы удовлетворил тебя губами или руками в любом случае. — Не сделали бы? Почему? — Потому что действовать на эмоциях не правильно, особенно, когда у меня такой парень, Лини. Я должен быть осторожнее. — Ты у меня самый лучший, — Лини доедает булочку и протягивает последний кусочек Ризли. — Как и ты у меня, — он с удовольствием принимает и жует. — Наелся? — Да, сейчас сидром запью и отлично будет. Кстати, ты собирался в больницу заехать, а я только осознал, что твоих малышей там ведь больше нет? Хэйдзо и Кадзуха же тоже уже давно выписались? — Да, все выписались. И скоро выписывают последнего. — Маро? — Да. — Ты продолжаешь его навещать… Как будто и правда своего ребенка. — Возможно, я стал так считать. Его отец в тюрьме и, как будто, мне не хочется, чтобы этот травмированный ребенок остался один. — Будешь помогать ему и после того, как он выйдет из больницы? — Буду. Будешь расстраиваться из-за этого? — Я не то, что бы расстраиваюсь, но должен признать, что иногда чувствую обиду. — А ты не хотел бы сходить к нему со мной? — Нет, не уверен. Как будто мне не по себе от него. Вдруг паничку словлю? — Я буду рядом. И прошло уже много времени. Может, если вы поговорите, тебе будет проще смотреть на эту ситуацию, котенок? — Может быть. Я лучше проконсультируюсь с доктором. Как будто и без Маро стресса хватало в последние дни. — Конечно. Так будет правильно. Но, надеюсь, ты помнишь то, что мое отношение к Маро не значит, что та ситуация мной воспринимается нормально, да? — Помню, да. Стараюсь держать это в голове каждый раз, когда ты к нему ездишь. — Я тебя люблю. И никто не смеет тебя обижать, понимаешь? — Понимаю. Наверное, я просто ревную тебя, когда ты не со мной рядом, вот и всё, — он крутит в руках пустую бутылку. — Я тебя тоже ревную, котенок. Всегда. — Ревность — это про неуверенность в себе. — Или про собственничество. — Считаешь меня своей вещью, да? — Я стараюсь так не делать, но хочется иногда тебя спрятать и никому не показывать. Но я не сумасшедший. — В карман? — Да. — Если я стану актером, я буду в сериале целоваться с другими. — … — Ризли насупился. — Готов это терпеть, Бусь? А могут быть и постельные сцены. — Тебя ещё не звали в эротику, — тихо ворчит. — Никакой эротики! Я про просто фильмы, где есть постельные сцены. Там ведь не по-настоящему все. — Тогда я потерплю. — А с тобой у нас эротика. Иногда даже легкое порно. — Да, котенок. И такое только со мной. — Разумеется. А ещё… Кхм, я и так практически живу у тебя, конечно, но формально ведь мы не договаривались жить вместе. Я хочу. — Повтори? — Ризли улыбнулся. — Хочу жить с тобой вместе. «Официально». — Давай. Мои двери тебе всегда открыты. То есть, теперь, «наши». — Погоди, это предложение переехать или ты предлагаешь мне свой зад? Он ехидно улыбнулся, но уже через несколько секунд покраснел от стыда и спрятал лицо за ладонями. — Ну что за милота, — ухмыляется. — Мне нравишься ты ехидным тоже. И смущенным, и флиртующим. Ты лучший. И да, это предложение переехать и в подарок ты получаешь мой зад. — Какая выгодная сделка, — бубнит. — Но я думал, что твои булочки и так принадлежат мне. — Хех. Конечно. Они полностью твои. Как и я весь. Но, переехав ко мне, они будут у тебя в постоянном доступе. — Буду их жмякать, как кот. — Давай. — Точно! Нужно же маме написать! Достав телефон, он уткнулся в экран: — Кстати про мам. Что там с мамой близнецов? — Села, наконец-то. И долго не выйдет. — А близнецы с ней как? Не общаются? — Венти однажды с ней виделся, но, как я понимаю, только для юридических вопросов. А Лоран не хочет ее видеть. — Понятно… — Лини удобно укладывается на сидении, откинув его назад. — Хорошо, что уже всё хорошо, — бубнит, засыпая. — Верно, котенок. А тебе нужно восстановить силы. Мама тебе ответила? — мягко спрашивает, достав юноше плед. — Ответила, что ждет нас дома. Я отписал ей, что все хорошо… не говорил, про роль, — зевает. — Хочу лично сказать… тортик купить… отметить… — Отметим. Отдыхай, а то сил не останется на праздник, мой хороший. — Отдыхаю… — бубнит. — Очень сильно тебя люблю, моя Бусинка. — Я тебя тоже, котенок, — Ризли осторожно поправляет на юноше плед и включает тихую приятную мелодию в салоне машины. По дыханию юноши он понимает, как легко и быстро тот погружается в сон. Это вызывает легкую мягкую улыбку на лице Ризли. Он фокусируется на дороге полностью. «Он у меня вот-вот станет звездой. Буду хвастаться, получается?» Пробы в проекты обычно проходят в соседнем городе, поэтому дорога домой занимает больше двух часов. Но именно в эти часы Лини может отдохнуть от всего. Полностью забыться, иногда слабо задевая Ризли, когда хочется сквозь сон поправить теплый плед. «Теперь будем жить вместе. Он будет реже ночевать не со мной, да? Хоть и по уши в делах, как и я, так мы все равно будем чаще вместе. И теперь все-все его вещи будут у нас дома… Почему-то даже волнительно. Чувствую себя каким-то подростком». Слабо усмехаясь, Ризли продолжает движение. Дорога почти пустынна, будто сама желает, чтобы они быстрее добрались домой. Они проезжают мимо аккуратных домиков и почти в каждом дворике можно заметить распустившиеся красочные цветы или обилие ягод или фруктов. «Кстати, нужно заехать в цветочный. Обязательно. Нужно не разбудить котёнка. Интересно… Каким он будет в сериале? Будет ли он так же смущаться перед кем-то, как передо мной? Не хочется. Я действительно ревную. Немного. Его, все-таки, ждёт большое будущее. И я хочу быть с ним рядом в этом будущем…» Маленькие домики вокруг то заканчиваются, то начинаются снова. Они проезжают и несколько складских помещений и большое озеро, в котором, на лёгких покачивающихся волнах, плавают дикие утки. «Будем вместе жить официально. Ещё один шаг. Медленно, но верно мы становимся все ближе… Как хорошо же с ним. Повезло мне, получается, да? А ему? Изменится ли его мнение обо мне или его чувства ко мне через год? Два? Хм… Не важно. Сейчас нам хорошо, да?» Оставшуюся дорогу Ризли старался не думать, вслушиваясь в музыку и следя за дорогой. Он снижает скорость, въезжая на городские дороги и направляет автомобиль к цветочному магазину. Слабая улыбка сама собой появляется на лице, когда Лини вновь тихо сопит от какого-то приятно сна или слабо морщит нос, когда в вибрация в машине щекочет его. Плавно и бережно Ризли останавливает машину возле нужного здания и, отстегнув ремень безопасности, склоняется к Лини, целуя его в висок. Потом, поправив на нем плед, он до безумия тихо выходит из машины, не выключая нежную мелодию и направился прямо внутрь цветочного магазина. Яркие запахи тут же ударяют в нос, а глаза разбегаются в обилии красок. — Добрый вечер? — Сайно выглядывает из-под прилавка, ударившись головой о край. — ОЙ! Ой, тренер?! Привет! — И тебе. На тренировке был? — Ризли чуть нахмурился. — Э… ну… я бегал сам. У меня была домашняя тренировка! — Подтверждаю! — из-под прилавка вынырнул Тигнари. — Рад видеть Вас в нашем магазине. — Даже не хочу думать о том, почему вы были под прилавком. — А? Собирал ленточки? — лис показывает несколько лент в своей ладони. — И я… — Сайно достает ещё несколько. — Извиняюсь, — Ризли усмехается. — Я за букетом пришел. Как можно красивее. Хочется белых, красных и светло-фиолетовых цветов. Сможете собрать? — С подтекстом? Хотите что-то выразить букетом или просто формальность? — лис поправляет передник и прячет ленты в карман. — Хочу поздравить с важным событием и напомнить, как его люблю. Лис поднял глаза от цветов, взглянул на Ризли с интересом и улыбнулся. — Конечно. У вас хороший вкус, — говорит, уже мысленно составляя композицию. — Белые — это чистота, красные — страсть и сила чувств, а светло-фиолетовые придают нотку изящества и утончённости… Он начал подбирать цветы: крупные белые лилии и ранункулюсы, ярко-красные пионы и розы, а к ним — мягкие сиреневые гиацинты и немного лаванды. — Этот букет будет говорить сам за себя, — произносит, ловко укладывая стебли. — Любовь, восторг, уважение — всё в одном. Вам ленту под цвет или предпочитаете что-то нейтральное? — Вот в лентах уже разбираюсь хуже. Какая будет лучше? — Ризли слабо улыбнулся. — Для такого букета я бы выбрал атласную ленту цвета шампанского или кремовую — она не отвлечёт внимание от цветов, но подчеркнёт их утонченность. Если хотите чуть больше выразительности — тёмно-бордовая, она придаст глубины и акцентирует красные оттенки. Он приподнял обе ленты, давая Ризли сравнить. — Как думаете, что ближе по настроению? Тепло и мягко, или с драмой и характером? — Сегодня можно и драму с характером, — кивает. — Тогда — с характером, — мягко повторил он, оборачивая букет в тонкую упаковку и перевязывая всё широкой лентой с идеальным бантом. Повернув к Ризли готовую композицию, он добавил с лёгкой улыбкой: — Вот он — как признание в чувствах, которое невозможно не заметить. Думаю, впечатление будет неизбежным. Хотите открытку или подпись к нему? — Да, подскажете что сюда в стиль подойдет? Флорист взглянул на букет, будто читая в нём историю, и чуть склонил голову. — Что-то короткое, но весомое… у нас есть открытки с готовыми надписями, а можем написать любую, какую скажете, — пробормотал и потом, чуть тише, предложил: — «Ты — мой выбор. Сегодня, завтра, всегда.». Или более мягко: «С тобой каждый миг становится важным.» — он приподнял глаза, ловя реакцию Ризли: — Что-то в этом духе подойдёт? Или хотите, чтобы звучало дерзко, с характером, как сама лента? — Нет, послание пусть будет мягким. Первый вариант мне понравился. — Прекрасный выбор. Простое, но глубокое, — он аккуратно подписал открытку каллиграфическим почерком и вложил её между цветами, так, чтобы находили сразу, но не сразу читали. Подав букет, он сказал чуть тише: — Этот букет скажет всё правильно. Осталось только — вручить. Желаю, чтобы это «всегда» было обязательно взаимным и обязательно всегда. Пока лис общался с Ризли, Сайно уже посчитал стоимость и вывел её на терминал, позволяя Ризли оплатить картой. — Благодарю за самые лучшие букеты, — мужчина прикладывает карту и осторожно принимает букет. — Хорошего вечера. — Пока, пока, тренер! — Сайно машет, все еще держа в руке несколько лент. Как только дверь магазина закрылась, Тигнари шумно выдохнул. — Чуть не попались… — он повернулся к Сайно и обнял его за талию. — Ты ведь сказал, что закрыл дверь, м? — Видимо, я опять не в ту сторону покрутил замок… — он краснеет, отводя взгляд. — Ладно, я успел, ты успел, — он поглаживает Сайно по талии. — Накормил меня. — Кхм… — парень роняет голову на плечо Тигнари. — Это было неожиданно. И вообще, как ты произносишь такие смущающие вещи вслух? — То есть слова тебя смущают, а то, что я под прилавком облизал тебя с головы до ног, — нет? — Смущает, конечно! Но под прилавком я думал не об этом. — Да, я почувствовал, что ты ни о чем не думал, — лис водит носом по его щеке. — Сайно, ты знал, что ты чертовски вкусный? — Я себя не пробовал же… — Я пробовал. Очень даже вкусный, — улыбается. — Помнишь, что я обещал родителям, что привезу тебя домой, м? — Помню, конечно, — Сайно обнимает парня за плечи. — Мама тебе будет фотографии мои показывать. — Правда? А папа что? Будет учить за тобой ухаживать? — Он может, — смеётся. — Но ты и так уже умеешь. И ушки, и хвост, все в твоих руках, Сайно. — Это только малая часть, — он кладет руку на лисий хвост и гладит. — Любимый пушистик. — Малая часть? — лис ластится к нему. — Конечно. Я хочу заботиться не только об ушках и хвосте. О подушечках тоже, о твоем сне, твоем здоровье и так далее… — Предлагаешь мне всего себя навсегда? — Да! — Предлагаешь мне, моногамному лису, который вынюхивал тебя целый год, всего себя навечно? — Ну да, Нари! Ой… вынюхивал год? Мы же столько не встречаемся… — Ой… ну… больше года, кхм. Вынюхивал. — В каком смысле? — Сайно поднимает голову. — Я думал, ты меня даже не замечал… — Ну… когда я привел тебя к себе домой, у меня ведь был комплект одежды для тебя, зубная щетка, твоя паста и прочее, кхм. — А… Аа… Ахах… То есть, я тебе тоже нравился ещё до знакомства? — Да. Я знаком с тобой ещё до того, как ты познакомился со мной… Это звучит очень странно, я знаю, но я моногамный, поэтому… это часть моей природы. — А ты знал, что ты мне тоже нравился ещё до знакомства? — У меня были такие мысли, но я не мог знать точно. — А… Да быть не может!!! Ты же такой шикарный, а я просто я и вообще!!! — Ну… меня приманил твой запах. — Да как ты его учуял то здесь… Я же только сюда и ходил к тебе, — бубнит. — Он меня… зацепил. И я некоторое время за тобой следил, — бубнит. — Это… это мило… я очень рад это узнать… Забери меня себе, Нари. — Рад узнать, что я сталкер? — Да какая разница. Я тебе нравлюсь. Это главное! — Ты мне не «нравишься», Сайно. Я люблю тебя. И только тебя. Я выбрал тебя. На всю свою жизнь. — Так и я тебя! — парень краснеет, смотря в глаза Тигнари. — Я тоже выбираю тебя навсегда. — Навсегда, Сайно. Это значит, что точно навсегда. — Я знаю, что значит навсегда, я не тупой, — Сайно целует парня в щеку. — Прости, я просто уточняю, что, ну, ты не сможешь отказаться. Я не отпущу тебя. А если уйдешь, я буду один.. до конца жизни. — Чего?! Ты не будешь один, потому что есть я. Никуда я не уйду, мне ты нужен и всё, Тигнари! — Я очень рад, — лисий хвост обвивает Сайно за талию. — Поженимся? — Да! Да, точно, давай! И как мне самому в голову не пришло… — О-ого…?! ЗАГС ещё работает? — Аха… милый, нельзя просто прийти и пожениться. Сначала мы подадим заявление. Завтра. Сегодня скажем родителям. — Поехали к ним? Прямо сейчас. — Поедем. Мы договорились на завтра. К моим. Или ты зовешь меня к своим? — К своим, а с утра поедем к твоим, Нари. — Хорошо. Что купим к ним? — Они у меня любят острое. — Набор ножей? Или сборник твоих шуток? — Какой ты милый, Тигнаааари, — Сайно обнимает парня за пояс и трется щекой о его плечо. — Но я про еду. — Хорошо. Острое, значит острое. Как раз знаю одного хорошего повара, который готовит остренькое. Кстати, он тоже лис. — М? Это какого?! Самый лучший лис это ты. — Ты ж мой хороший, — смеется. — Цветы тебя дурманят? — Ты меня дурманишь. — М? Чувствуешь мой запах? — Ты пахнешь лесом. Это считается? И шерсть у тебя вкусно пахнет… — Потому что ты её натираешь? — Мне просто нравится. А натирать ее тем более, — бубнит, опуская руки по талии Тигнари. — Твой фартучек нам с собой не нужен. — Ой… сейчас? Ты же только недавно… — Мы же в кафе за едой для моих родителей пойдём. Нет? — усмехается, краснея. — А, точно, да, кхм… подумал не о том, — хвост вильнул. — А о чем ты подумал? — Сайно наклоняет голову, утыкаясь в шею лиса. — Ну… об интиме. — Я с тобой сколько угодно готов! — Но сейчас за едой. Кхм… И к твоим родителям. — Даже без ещё одного раунда? Я ведь тебя не поел… — Завтра поешь. Сегодня идём к твоим родителям. Буду просить у них благословения, чтобы взять тебя в мужья. — Да просить не придется, они сами дадут, — бубнит, вздохнув. — Ну ладно… — Тебя это расстраивает? — Не очень. Просто я, как будто, успел настроиться… Хочу тебя ну… тебя? Аха. — М? Хочешь меня? Сейчас? А кафе? — Ну… Может, успеем? — Хорошо, — он вильнул хвостом. — Но в этот раз закроем магазин. — Кхм. Поможешь закрыть? — Конечно. Лис отошел к стеклянной двери. Ненадолго он замер, всматриваясь в улицу — автомобиля Ризли уже нет. Машина мягко покачивается на поворотах, и где-то далеко слышен гул шин по асфальту — ровный, успокаивающий, почти убаюкивающий. Лини спит на полусогнутом сиденье, щекой уткнувшись в плед, с чуть приоткрытым ртом. Сон у него неглубокий, тревожный — слишком много всего было за день, слишком многое ещё впереди. Сквозь дрёму до него долетает движение — лёгкое покачивание, смена ритма. И вдруг — совсем мелочь: как Ризли чуть нажал на тормоз, как скрипнул поворотник. Глаза Лини медленно распахиваются, тяжело, с запозданием, как будто сознание возвращается откуда-то издалека. Он не сразу понимает, где находится. Потолок машины, пейзаж за окном — размытые огни улиц, прохожие с сумками, чья-то вывеска, которую не успел прочесть. Машина движется. Ризли за рулём. Лини чуть приподнимается, отводит волосы со лба, моргает. Голос его хриплый от сна: — Мы едем домой? — Мы почти приехали, котенок. Как ты? Не замерз? Голова не болит? — Нет… чуть-чуть болит… — Лини зевает. — Ты не устал? — Нет, котенок. В бардачке вода есть, хочешь? — Хочу, — он усаживается поудобней. — А ты? — Нет, котенок, пей, — Ризли останавливает машину возле дома Лини. — Мы уже приехали? Так быстро, — юноша потирает сонные глаза. — Выспался, мой хороший? — Угу, — он отпивает из бутылки и зевает. — Как думаешь, с чего начать? — С роли, конечно. — А потом переезд? — Да, — Ризли тянется к заднему сиденью и осторожно достает букет. — А это тебе, котенок. — Ой… спасибо… — он принимает букет. — Когда ты успел? — Сюрприз. Нравится? — Очень, — юноша тянется к Ризли и целует в щеку. — Спасибо. Красивые очень. Когда ты успел, Бусь? — Пока ты сладко пускал слюни в плед, Лини, — улыбнулся, обняв парня за талию. — Ой… сильно пускал? Я не специально. Сон приятный снился. — Что тебе снилось, мой милый? — Снилось, что мы живём вместе. И собака у нас большая. Эстетичная такая. Грациозная, я бы сказал. Я в кино снимался… А твои подопечные прошли в олимпийскую сборную. В общем, мозг визуализировал какие-то мечты и выдал мне это во сне. — Так все и будет, Лини, — Ризли целует его в кончик носа. — И собака? — Обязательно. Будем вдвоем с ней охранять тебя. — От кого? — От всех. Чтобы не подкатывали, — усмехается. — Получается, буду брать вас с собой на съемки? — А ты хотел не брать нас? А кто будет тебя на руках носить от сцены к сцене, чтобы твои силы экономить? — Ну, как будто таскать вас везде будет не очень? А твоя команда? — Они будут с нами. Твоя команда поддержки. Всегда, когда будет такая возможность, котенок. — Бусь, ты же понимаешь, что это будет редко? — Но я буду рядом чаще. Мой сын отлично с командой справляется. Может, однажды, будет вторым тренером? — Альбедо? — Да, он самый. — Предложишь ему? — Конечно. Еще пару раз останется за старшего и предложу. — Кажется, он все ещё не может найти свое место, да? Если ему зайдет, уверен, из него получится хороший тренер. Может, предложишь ему пока девочек тренировать? — Дам ему самому выбрать. Буду ему помогать, если что. Но я им очень горжусь. Я горжусь всеми своими детьми. — Или детскую команду набрать снова не думал? — Думал, но не сейчас. Сейчас мне хватает дел, котенок. Пойдём в дом? — Да, точно. Снова спонтанные мысли, — улыбнулся. — Пойдём. — Все в порядке, милый мой. *** Полгода спустя жизнь Кадзухи и Хэйдзо приобрела новую форму — не идеальную, но устойчивую. Ту, в которой даже самые сложные дни можно пройти вместе. Кадзуха больше не остается в стационаре. Теперь он приезжает в психиатрическую больницу только на индивидуальные сеансы — короткие встречи с врачом, где учится понимать себя и свои эмоции. Всё остальное лечение идёт дома: в знакомых стенах, где можно позволить себе быть слабым и не бояться. Биатлон Кадзуха не бросил. Несмотря на то, что результаты сильно упали — стрельба стала менее точной, а выносливости явно не хватает — он продолжает тренироваться. Выходит на старт, держит винтовку, преодолевает трассы — упрямо, почти молча, борясь не столько за медали, сколько за самого себя. Хэйдзо теперь живет вместе с ним. Переехал без особых церемоний, без разговоров о будущем — просто однажды остался, и больше не ушел. Их квартира проста, почти аскетичная, но уютная. Быт делится пополам: кто-то готовит, кто-то моет посуду, кто-то забывает купить хлеб, кто-то засыпает на диване после долгого дня. Биатлоном Хэйдзо тоже продолжает заниматься. Его результаты стали стабильнее, он держится увереннее, и часто помогает Кадзухе на тренировках — где-то советом, где-то одним только присутствием. Они редко обсуждают спорт всерьёз — больше смеются, дразнят друг друга за промахи. Учёбу Хэйдзо тоже не забросил: бегает между лекциями, репетиторскими занятиями и тренировками, иногда пряча усталость за привычной усмешкой. А вечерами они садятся за стол с книгами и чаем, учатся, спорят, переглядываются, забывая о всём на свете. Их отношения не стали безоблачными. Но они стали настоящими. Настолько живыми и тёплыми, что ни Кадзуха, ни Хэйдзо больше не ищут ничего другого. Полгода спустя — они всё ещё вместе. Всё ещё верят друг в друга, несмотря ни на что. Вечер мягко опускается на город. За окном шелестит тёплый ветер, гоняя листья по асфальту. В квартире горит приглушённый свет, отражаясь в чашках с недопитым чаем и в разбросанных по столу листках и распечатках. Кадзуха и Хэйдзо сидят напротив друг друга за кухонным столом. Кадзуха подтянул одну ногу на стул, опираясь на неё локтем, а Хэйдзо развалился на локтях, задумчиво вертя в руках ручку. На столе хаос — списки документов, конспекты, брошюры с программами вузов. Их ближайшее будущее лежит здесь же, в переплётах и пометках на полях. — Ещё чуть-чуть, и я сойду с ума, — ворчит Хэйдзо, утыкаясь лбом в руку. Кадзуха мягко улыбается, опираясь щекой на ладонь: — Ты справишься. Ты ведь сам выбрал этот путь. — Ага, — отзывается Хэйдзо, берёт чашку, делает глоток и тут же морщится — чай остыл. — Оперативно-розыскная деятельность… Звучит, конечно пафосно. Еще бы значок и пистолет, м... — Пока что, конечно, без оружия, но значок тебе бы точно шёл. Как и форма, кхм. Хэйдзо криво усмехается, а потом вдруг смотрит на него серьёзно: — Ты уверен насчёт журналистики? — Хочу, — кивает. — Писать о настоящем. О людях. О том, что важно. Мне кажется, я умею слушать истории. А ещё доктор посоветовал мне почаще сепарироваться от тебя, так что, вот, пойти на твой факультет не могу, но, по-моему, в том ВУЗе есть и факультет журналистики. Как будто это максимум «сепарации», на который я готов. — Я от тебя сепарироваться не хочу. Но с доктором спорить нельзя, — бубнит. — Журналистика тебе подойдет. Люди захотят тебе все рассказывать сами, — Хэйдзо улыбнулся. — Потому что я похож на маньяка, которому лучше рассказывать? — Потому что ты похож на солнышко, которое не осудит. А твой «маньяк» он мой. Никому его не дам. — Из тебя получится отличный детектив, Хэй. — Пхаха, почему? — парень наклоняет голову. — Потому что у меня есть свой «маньяк»? — Да. Ручной. — Еще и журналист. Кадзуха Каэдэхара маньяк, да мы сработаемся, хе-хе. — Давай я буду совершать преступления, а ты меня ловить, м? — Ах, по разные стороны баррикад будем? Сексуально. — И, конечно, я буду скрываться, и ты, живя со мной в одной квартире, не будешь знать, что тот серийный похититель пончиков- это я. — Кх, — Хэйдзо переходит на легкий шёпот, — ночью мы спим с тобой в одной кровати, а днем, пока пропадают пончики, я ищу «его»… Даже не зная, как близка моя цель и как далека… — Верно. А потом я выпущу статью об этом. Главным подозреваемым станет Фурина, конечно же. Буду настаивать что следствие ошибается, а в это время пончиковый похититель продолжает зверствовать. — Сенсация! Примерная жена и мать троих детей, спортсменка комсомолка подозревается в таком ужасном преступлении?! Неужели ее карьере конец?! — А что будет с детьми? Как полиция может так безжалостно к матери? Снова бесчеловечное отношение со стороны правопорядка. Арестовали ее прямо на глазах детей. — Я… я всего лишь следую закону… — Хэйдзо хватается за сердце. — Все виновные должны быть наказаны! — А как же презумпция невиновности, детектив… Ее вина еще не доказана, а вы уже берете ее под арест? — Господин журналист, в данный момент мы не можем посвящать вас в детали дела и найденные улики, — Хэйдзо выставляет палец и мотает головой. — Детектив, вы предвзяты. Впрочем, как и всегда, — Кадзуха отмахнулся. — Полиция продажная. Наверное, пончиковый маньяк уже подкупил вас, да? — Я следую только закону! Никаких взяток! — Хэйдзо вскакивает, оглядывается и наклоняется к Кадзухе. — Но вот конкретно вам я все прощу за ваши красивые глаза. — А как же презумпция невиновности, м? Закон не дает вам право арестовать ее! — Кадзуха тоже поднимается. Ухватив Хэйдзо за талию, он усаживает того на стол прямо на конспекты и подходит впритык: — Не разочаровывайте меня, — шепчет, — де-тек-тив. — Хотите договориться со мной о чем-то? Говорите прямо, — Хэйдзо игриво проводит пальцем по шее Кадзухи и спускается ниже. — Договориться? И много кто с вами уже «договорился»? — Вздор! — Хэйдзо обнимает парня за плечи и шепчет ему на ухо. — Девушка не арестована, я хочу найти только самого настоящего похитителя пончиков. Ведь я… тоже пончик… Похитьте меня. — Мм… А вы уже узнали, почему он похищает именно пончики, м? — Кадзуха пробрался пальцами под край футболки Хэйдзо. — Они сладкие и мягкие, как я? — Мм… неплохой вариант. Если б пончиковым похитителем был я, уже б давно вас похитил, детектив. — «Если бы»? Но Вы уже меня похитили, — ухмыляется. — Разве? Но ведь Вас никто не удерживает здесь силой. Ну, как минимум, сейчас. — Сила притяжения к Вам уже не считается? — Догадываюсь, кто учил вас подкатывать, — усмехнулся. — Однако, вы попали в логово маньяка. Вы же понимаете, что не сможете отсюда выйти, да? Я выебу вас так, что ноги не будут держать. — Оу, — Хэйдзо развязывает шнурок на штанах Кадзухи. — А кто сказал, что я хочу отсюда выйти? — Хотеть Вы можете только меня. — Я этим и занят. Так что… может, Ваши угрозы уже перейдут в действие, — он легко запускает руку под резинку чужого белья. — А, может, Вы попросите чуть более уважительно, м? — Кадзуха перехватил его руку за запястье. — Мой великолепный и самый восхитительный господин маньяк. Я всегда жду только Вас, хочу только Вас и сейчас, не соблаговолите ли Вы выебать меня так, чтобы я не мог стоять и просто упал к Вашим прекрасным ногам? — Это уже ближе, конечно, но над этой ролью тебе еще нужно поработать, хороший мой, — Кадзуха подхватил его на руки. — Портить конспекты мы не будем, — он направился в спальню. — Над ролью де-тек-ти-ва? — ухмыляется. — Над ролью хорошего раба. — Простите, мой господин. Я буду стараться лучше, — Хэйдзо влажно целует парня в шею. — Конечно, будешь, — улыбается. — Я тебя люблю, Казу. ~ Прошло пять лет ~ Время, как обычно, скользит тихо и неумолимо, но оно оставило след на каждом из них. И вот, сегодня, они снова на старте — в том самом месте, где когда-то началась их история. Сейчас это не просто гонка. Это событие, в котором каждое движение важно, каждое усилие ощущается в теле, а на сердце — непреодолимое чувство единства. Команда по биатлону — Венти, Сяо, Фремине, Сайно и Альбедо — сегодня на трассе, готовая соревноваться, и каждый из них уже прошёл свой путь. Они теперь не просто друзья. Они стали чем-то гораздо большим. Это не команда, это настоящая семья, несмотря на все изменения и испытания, которые привнесло время. Венти и Сяо — каждый из них по-своему стал другим. Венти, хотя и не изменился внешне, теперь более уравновешен, а его взгляд, хотя и остаётся искренним и жизнерадостным, стал глубже. Он смотрит на Сяо с лёгкой улыбкой, зная, что несмотря на всё, что они пережили, их отношения выдержат любую бурю. Венти и Сяо живут вместе, их любовь не стала менее яркой, наоборот — она стала крепче. Сегодня они стоят на старте бок о бок, готовые бежать и бороться за команду. Сяо, с его обычно спокойным выражением лица, не выдает волнения. Он давно научился контролировать свои эмоции, но внутри чувствует ту же самую решимость, что и раньше. Он знает, что каждое соревнование — это шанс доказать себе, что его усилия не напрасны. Но главное — он знает, что Венти рядом. Фремине и Лоран — теперь вместе не только в жизни, но и в своих устремлениях. Лоран оставил биатлон после того, как понял, что это была не его цель, а амбиции матери. Он ушёл от того, что не приносило ему радости, и теперь посвящает себя искусству. Вместе с Фремине, который продолжает тренировки, они поступили в академию искусств. Сегодня Лоран не на трассе, но он в самом центре событий, поддерживая свою команду. Он знает, что биатлон — это больше, чем просто гонка, и что каждый шаг, каждое усилие его друзей имеет значение. Сайно и Тигнари — они нашли свой уголок в этом мире, и теперь они стали семьей, не только на работе в цветочной лавке, но и в жизни. Тигнари не на трассе, но он также здесь, на стадионе, поддерживает Сайно и друзей, ведь они стали неотъемлемой частью их жизни. Альбедо — всегда на передовой, как тренер, как лидер команды, но в этот раз он сам на трассе. Он преодолел многое за эти годы, но всё равно остается тем же, каким он был — ответственным и серьёзным. Он не просто тренирует, он живет этим. Для него биатлон — это не просто спорт, это его жизнь, и он в каждой гонке находит новые смыслы, новые горизонты. Он поступил со Скарамуччей, как и планировал, но все равно не нашел себя в этом. Когда он понял, что парень чувствует себя уверенно, то отчислился. По итогу, окончил курсы тату, ударился в спорт и сейчас он работает тренером. Браться за взрослых он пока не готов, но свою первую команду из восьмилеток он собрал в прошлом году. До этого - просто помогал Ризли. Гонка начинается. Венти и Сяо на старте, их дыхание ровное, взгляд сосредоточенный. Друзья смотрят с трибун, руки сжаты в кулаки от волнения, ведь сегодня здесь присутствует тренер олимпийской сборной. Стартуют. Венти первым выходит вперёд, его быстрые и уверенные движения — это то, что он отточил за годы тренировок. Сяо, как всегда, остаётся рядом, но его стиль гораздо более экономичный, каждый шаг продуман до мелочей. Гонка не проста. Биатлон всегда требует усилий, и борьба за первое место ощущается каждым из них в каждой клетке тела. На одном из рядов трибун сидит Скарамучча. Его тёмные волосы слегка взъерошены ветром, а на лице — напряжённое выражение, будто он сам в этой гонке. Он вцепился руками в перила перед собой, следя за каждым движением Альбедо на дистанции. За прошедшие пять лет Скарамучча изменился: получил образование, сейчас работает учителем истории в школе и параллельно учится дальше, чтобы в будущем преподавать в университете. Его взгляд серьёзен и внимателен, но в моменты вроде этого он вновь кажется тем взрывным, живым юношей, каким был. Рядом сидит его сестра, Эи, смеющаяся и лёгкая, но в её глазах тоже читается волнение. Она, как и брат, давно уже взрослая. За эти годы она тоже выбрала свой путь: поступила в университет на психолога и с удовольствием занимается биатлоном на любительском уровне, в качестве хобби. Эи вышла замуж за Аякса — тот сейчас стоит чуть в стороне, прислонившись к перилам, с маленькой Нахидой на плечах. Малышка восторженно хлопает в ладоши и что-то возбуждённо лепечет, наблюдая за гонкой. Аякс, в своём привычном спортивном свитшоте, выглядит расслабленным, но глаза выдают волнение. Он аккуратно придерживает Нахиду, чтобы та не упала, и время от времени поглядывает на Эи с тёплой улыбкой. Их семья — маленькая, но очень крепкая, и каждое мгновение рядом друг с другом имеет для них особую ценность. Про мать Скарамучча и Эи давно уже не вспоминают. С тех пор, как оба взяли фамилию Крайдэ, окончательно став частью семьи Альбедо, прошлое словно растворилось, оставив только опыт и уроки. Теперь у них есть нечто куда более важное — настоящее, которое они строят сами. Скарамучча на мгновение отводит взгляд от трассы, чтобы посмотреть на Нахиду, которая с восхищением машет руками. Его губы дрожат в улыбке. Рядом с ним, всего на пару мест дальше, сидит Лави. Сейчас он держит на руках сразу двух малышек — своих с Фуриной дочерей. Девочки-близняшки шепчутся друг с другом, уткнувшись в папину грудь, а одна из них лениво машет флажком с символикой команды. За эти пять лет жизнь Лави тоже изменилась кардинально. Пока Фурина решила всерьёз заняться спортом, уйдя в профессиональную карьеру, Лави взял на себя заботу о семье. Теперь его дни заполнены хлопотами — он занимается детьми, водит их на занятия, читает им сказки на ночь и терпеливо объясняет, почему нельзя срывать цветы или таскать кошку за хвост. Одна из девочек родилась с особенностями здоровья, и порой это требует от Лави огромной выдержки. Но он любит их обеих одинаково сильно — без условий, без колебаний. Как и Фурина. Она всегда находит время, чтобы после соревнований, тренировок и работы быть с ними, чтобы обнять их, целовать в макушки и рассказывать им свои истории. Сейчас Фурина стоит у барьера внизу трибун, активно размахивая руками и крича что-то воодушевляющее, перекрикивая шум толпы. Ветер играет её волосами, глаза горят азартом. Лави смотрит на неё с тёплой, спокойной улыбкой. Он привык видеть её такой — яркой, неудержимой, живой. И гордится ею — так, как гордятся только те, кто знает человека по-настоящему. Он аккуратно поправляет одеялко на девочках, чтобы им не было холодно, и украдкой шепчет что-то на ухо младшей, которая хнычет, потому что её игрушка упала. Та улыбается сквозь слёзы, снова цепляется за папу маленькими пальчиками. На стадионе гремят голоса. На трассе кипит борьба. И все они, на трибунах — семья, большая и настоящая, даже если когда-то их пути были разбросаны в разные стороны. Чуть выше, на другом ряду, стоит Ризли. Он опирается на перила, наблюдая за гонкой пристальным, внимательным взглядом. Его плечи напряжены — он переживает за свою команду, за своих «детей», как сам иногда говорит. Ризли остался с Лини. Они вместе прошли через все перемены последних лет. Лини теперь настоящий актёр — его карьера началась стремительно. Съёмки, поездки, контракты, премьеры… Иногда Лини кажется себе персонажем в чужой истории. Иногда он смотрит на себя в зеркале и не верит, что всё это действительно с ним происходит. Ризли всегда рядом — опора, якорь, тёплый дом, куда можно вернуться. Он не жалуется на ритм жизни Лини, не требует большего, чем тот может дать. Просто поддерживает, тихо и уверенно, как и тогда, когда Лини только начинал свой путь. Сейчас, стоя на трибуне, Ризли ловит себя на мысли, что гордится каждым из них. И каждым в отдельности. Гордится тем, как Сяо и Венти борются плечом к плечу. Как Фремине нашёл себя, перестав быть слишком зажатым. Как Сайно учится любви и заботе рядом с Тигнари. Как Альбедо всё так же непоколебим в своём стремлении идти вперёд. Он гордится тем, что может быть частью этой большой, живой истории. Гордится тем, кем они все стали. Он опускает взгляд на трассу, где сверкают лыжи на снегу, и, не замечая, как губы сами складываются в лёгкую, тёплую улыбку, шепчет: — Давайте, ребята. Вы можете всё. Внезапно кто-то крепко заключил его в объятия, заставив Ризли вздрогнуть от неожиданности. Он резко обернулся — и увидел перед собой Лини. Тот сейчас почти неузнаваем: тёплый чёрный спортивный костюм скрывает его фигуру, капюшон натянут низко на лоб, а лицо закрывает чёрная маска. Теперь, чтобы просто выйти в люди, ему приходится прятаться — слишком узнаваемым стал его образ за последние годы. Слава пришла внезапно, обрушившись лавиной, и теперь одиночные прогулки без внимания публики почти невозможны. — Успел, — глухо сказал он сквозь маску. Сегодня у него были съёмки — напряжённый день, забитый до краёв сценами, интервью, бесконечными дублями. Он до последнего думал, что не сможет приехать. Но всё-таки успел. Ризли всмотрелся в эти знакомые глаза под тенью капюшона, и сердце больно сжалось от нежности. — Ты сумасшедший, — выдохнул он, обхватывая Лини за плечи и притягивая к себе крепче. — Конечно, — хихикнул тот. — Как там твои коты на дорожке? — Лучше всех, — Ризли тянет парня к себе и сажает на плечо. — Гляди, котенок, как стараются. — Ого. Это Сяо и Венти там? Аха… Они решили и друг с другом тоже соревноваться? — Вошли в кураж, — усмехается. — А как болеют за них детишки? Это восторг. — Аха… Команда Альбедо, его малыши, похожи на цыплят сейчас. — Думаешь? У него ещё какие-то спокойные цыплята. Хотя, когда я набирал своих, они были младше. — Топчутся вон, наблюдают за своей мамой-квочкой. — Такую команду поддержки собрали и столько деток. Еще и ты успел. Кажется, я самый счастливый человек, котенок. — Годы идут, и ты с каждым разом все мягче. — Я то? Тебе кажется, — усмехается. — Ты, да. И - нет, не кажется. — Ну-ну, — Ризли осторожно гладит парня по ноге. — Как твое интервью, котенок? — А, как обычно, — отмахнулся. — Снова пытаются поднять тему наших с тобой ранних отношений. — Спрашивают, как всегда, не давил ли я на тебя? — Да там уже целые теории о том, что ты меня «вырастил» под себя и прочее. Короче, что-то на «новомодном». А то, что мы переспали нормально впервые только два года назад, это в учет не берётся, аха. — Ну им лишь бы мусолить что-то «громкое», хотя, как будто, всем давно пофиг. Заявление твоей матери и моей команды они тоже что-то пытаются забыть и сделать вид, что их не было. — Да. Агент говорит, они пытаются просто скандал развести, потому что надо же как-то очернить. Инфоповод типа. — Как-то у них не получается, — смеется. — Кстати, Маро тоже здесь, я видел его на трибунах. — Ой, да? Мы с ним списывались на прошлой неделе, он не говорил, что приедет. — Может, неожиданно прийти решил? Как у тебя с ним дела вообще? — Как будто нормально? Я его давно простил, но он все равно часто просит прощения ещё, аха… А что там его отец? — Сидит и будет сидеть ещё долго. Он тебе говорил, что поступает на дизайнера? — Нет… я думаю, боится? Он очень осторожен со мной. — Конечно, боится. Но ничего, он себе и никому другому теперь жизнь не сломает. — Да. Я обижался на тебя раньше… Сейчас я благодарен тебе, что ты его тогда не бросил. — Спасибо. Я знал, что ты позже меня поймешь, котенок. Я не могу бросить ребенка одного. — Сейчас я это понимаю. А тогда было обидно, когда задумывался об этом. Но он правда просто нуждался в помощи, а не моральный урод, как Бэйл. — Я очень старался делать так, чтобы тебе не было обидно. Прости. — Все хорошо. Думаю, тогда я тоже понимал, что ты поступаешь правильно, просто чуть-чуть дулся, аха. — Милашка ты, Лини. К детям здороваться не пойдешь? — Уточни, ты сейчас о ком именно? — В смысле? К той визжащей толпе под нами. — Ну, о команде? О цыплятах Альбедо? Слишком много детей у вас. — Я обо всех, — смеется. — Пойдем, когда команда освободится? — Да, так будет лучше. Соскучился по лыжам? — Конечно! С удовольствием скатился бы пару раз… Но не могу позволить себе случайно упасть и разбить нос, аха… Контракт у меня на мое лицо, кхм. — Я присмотрю за твоим лицом, котенок. — Приглашаешь на лыжи, Бусь? — Да. — Хорошо. Я согласен. Только моё лицом и тело под твоей ответственностью. Идёт? — Буду беречь их, как свое главное сокровище, — улыбается. — Укутаю тебя в скафандр, пойдет? — Звучит отлично. Кстати, что там мама близнецов? — А ты не слышал, да? Выпустили за хорошее поведение и теперь она пытается заниматься благотворительностью. И в религию ударилась. — Не слышал. Близнецы с ней не общаются? — Да. Точнее, Венти то общается. Не то, чтобы часто, но да, а Лоран, кажется, только начинает пробовать с ней общаться. И всегда только с Венти к ней ходит. — Понятно, — Лини слабо болтает ногами. — У тебя плечо ещё шире стало? — Или у тебя попа уже стала? — Думаешь? Проверь вечером, м? — Оу, котенок. Признаюсь, я соскучился. — Я тоже. Бесконечные съемки, а у тебя - тренировки. Пора бы нам чуть-чуть найти время друг до друга. Что думаешь? — Думаю, что у меня как раз свободная ночь. Хочется чьей-то ласки, м? — Мм… у меня тоже. Выходит, сегодня ночью ласкаем друг друга? Всю ночь, Бусь. Вот настолько я соскучился. Но завтра у меня съемки, так что я должен ходить, кхм. — Вот черт. Придется быть понежнее, — он сдало усмехается. — Хочешь, сегодня поменяемся ролями? — Лини перебирает пальцами пряди его волос. — Тебе на съемки не надо, так что я могу не быть нежнее. — От таких предложений не отказываются. — Отлично. Значит, сегодня ночью ты весь мой. Привяжу тебя и буду истязать. Как тебе такое? — С удовольствием, котенок. Помочь тебе меня привязать? — Ну, идеальный же, — Лини смеётся. — Поможешь, да. Тогда управлюсь быстрее и сразу перейдем к вкусненькому. — А меня накормят? — Если ты будешь хорошо себя вести, то, конечно, покормят, — Лини гладит его по голове. — Знаешь, о чем задумался сегодня, когда на интервью снова подняли тему про нашу разницу в возрасте и отношения с семнадцати лет? — О чем ты подумал, котенок? — Я уже говорил это тебе, но… я подумал, что очень сильно тебе благодарен за то, что тогда ты дал «нам» шанс. Несмотря на разницу в возрасте, несмотря на осуждение общества, несмотря на «неправильность» ситуации. Я ведь был ещё подростком, и ты согласился ждать, даже зная, что я могу в будущем «передумать», как это бывает когда любовь подростковая проходит. И ты все равно дал шанс этим отношениям. Ещё и так бережно относился ко мне, что мы полноценно переспали только спустя пару лет, аха. — Ты у меня сегодня особенно ласковый, да? — Ризли улыбнулся. — Тебя нужно только любить и беречь. — Каждый раз, когда задумываюсь об этом, думаю, что был бы ужасно несчастным, если бы тогда ты не ответил мне взаимностью. Да и в кино бы не пошел, потому что держался тогда только на твоей поддержке. — Как трогательно, — Ризли осторожно подхватывает парня на руки и коротко целует его в губы прямо поверх маски. — Слишком уж вскружил мне голову один интересный парень. — Надеюсь, это был я? — А ты видишь здесь другого котёнка? — Вижу «кота побольше». — Люблю тебя, Лини. — А я тебя, — улыбнулся, хоть под маской этого и не видно. — Отвлекаю тебя от соревнований. — Я вижу моих детей ото всюду. Не переживай. — Судя по времени, они уже на финише, да? — Лини перевёл взгляд на большой экран. — А голос диктора совсем прослушал. — Да. И наши ребята справляются великолепно. Я воспитал чемпионов, котенок. — Иначе и быть не могло. — Правда? Гордишься? — улыбнулся. — Ты даже не представляешь, насколько. А на трассе борьба только накаляется. Снег под лыжами скрипит всё громче, воздух дрожит от натянутого напряжения. Биатлонисты мчатся к последнему рубежу гонки — отрыв между ними минимальный. Венти, с лёгкой улыбкой на губах, словно летит по трассе, будто сам ветер толкает его вперёд. Лёгкий, гибкий, он умудряется сохранять скорость даже на сложных поворотах, точно сама дорога подстраивается под его движения. Сяо мчится чуть позади. Он чувствует, как сердце стучит в висках, дыхание вырывается горячими облаками в морозный воздух. Каждый толчок палками отзывается болью в мышцах, но он не позволяет себе сбавить темп. Не сейчас. Не тогда, когда впереди — лёгкая фигура Венти, его любовь, его вдохновение. Он видит, как Венти оборачивается через плечо и на мгновение ловит его взгляд. В этом взгляде — всё: усталость, решимость, азарт и тёплая поддержка. Сяо, словно поймав этот импульс, ускоряется, почти догоняя. Рядом мелькают и другие участники: Фремине, сосредоточенный и упрямый, сжав губы в тонкую линию; Сайно, спокойный и точный, как часовой механизм; Альбедо, расчётливый и уверенный в каждом движении. Но сейчас для Венти и Сяо весь мир сужается до их личной гонки. До их дыхания, их шагов, их «борьбы». Венти улыбается, чувствуя, как Сяо приближается. Он ускоряется, почти не касаясь снега, и слышит, как Сяо резко вдыхает позади. Усмехается себе под нос и летит дальше. Сяо не отстаёт. Он ловит каждое движение Венти, угадывает его траекторию, будто танцует с ним в одном ритме. В груди горячо, плечи горят от усилий, но он не сдаётся. Для него нет большего счастья, чем быть рядом с Венти вот так — свободно, на равных, без слов, только сердцем. Финиш уже близко. Последняя прямая перед ними. Венти с усилием выдыхает, бросая быстрый взгляд вперёд, и чуть наклоняется, выжимая из себя последние силы. Сяо отвечает молча — и в то же мгновение ускоряется. Они идут почти вровень. Венти чувствует, как сердце сжимается от радости. Нет, не от страха проиграть — здесь нет проигравших. Здесь только они. Их любовь. Их борьба. Их свобода. Они пересекают финиш почти одновременно. Никто из них не слышит сигнала гонга, не видит судейские табло. Им это и не нужно. Они смеются, тяжело дыша, опускаясь на колени в снег рядом друг с другом, переполненные одной на двоих победой — за себя, за команду, за всё, через что прошли, за то, кем стали за эти годы. Вокруг гремят трибуны, раздаются крики поддержки, хлопки, скандирования. Мир шумит, ликует, живёт, но для них всё это как фон, далекий и неважный. В этот момент они слышат только друг друга. Зрители взрываются аплодисментами, когда участники пересекают финишную черту. Люди встают со своих мест, кто-то размахивает флажками, кто-то просто хлопает. На первом ряду Скарамучча, не стесняясь, вскрикивает от радости. Его глаза горят — он видел, как Альбедо пересекает финиш третьим, сразу за Сяо и Венти, и это не важно: для него он всегда будет первым. Рядом Эи хлопает в ладоши так громко, что её волосы рассыпаются по плечам. Маленькая Нахида, сидящая на плечах у Аякса, звонко смеётся, а сам парень придерживает её за ножки, с широкой гордой улыбкой наблюдая за каждым движением команды. Лави сидит чуть поодаль. В его руках две маленькие девочки-близняшки, одетые в одинаковые курточки, повизгивают от восторга, хлопая крошечными ладошками. Лави устало, но счастливо улыбается. Рядом Фурина едва сдерживает слёзы радости, выкрикивая имена своих друзей в толпе. Она, как и всегда, болеет громче всех. Ризли, стоящий чуть позади всех, ощущает, как откуда-то изнутри распирает гордость. Его команда. Его дети. На трассе тем временем начинают собираться спортсмены. Организаторы расставляют пьедестал почёта. Судьи сверяются с протоколами, а диктор громко объявляет итоги гонки. В этом году золото взяли Венти и Сяо — результат же командной гонки стал триумфом для всей их команды. Барбатос стоит на пьедестале с ошеломлённой улыбкой, сжимая винтовку в одной руке и опираясь на плечо Алатуса. Все остальные, Альбедо, Фремине и Сайно взяли серебро. Они улыбаются друг другу с другой ступени пьедестала, их руки на мгновение переплетаются. Для них это не поражение. Это их общее достижение. Их путь. Их победа. Альбедо стоит прямо, спокойно, сдерживая эмоции. Его светлые волосы подсвечены заходящим солнцем, и в этот момент он кажется живой статуей — воплощением уверенности и достоинства. Но когда его взгляд встречается со взглядом Скарамуччи на трибуне, на его губах появляется тихая, почти незаметная улыбка. Вручают медали. Цветы. Звучит гимн команды, и все стоят смирно, плечом к плечу. Снег искрится под ногами, воздух прозрачен и сладок, будто весь мир дышит вместе с ними. После награждения день постепенно склоняется к вечеру. Спортсмены расходятся — кто-то устал, кто-то хочет побыть один, кто-то идёт справлять радость в кругу семьи. Но у всех них в сердце пульсирует одна общая эмоция — счастье. Ризли забирает Лини, который, несмотря на съёмки и усталость, выглядит так, будто готов был бы остаться на стадионе ещё на несколько часов. Скарамучча берёт за руку Альбедо, почти незаметно, по-простому, и они вместе идут к машине, увлечённо переговариваясь. Фремине и Лоран неспешно идут по снежной дорожке вдоль парковки, смеясь чему-то своему. Фурина уводит своих девочек-близняшек, крепко держа их за ладошки, а Лави тащит за собой сумку с игрушками, которыми девочки играли весь день. Сайно едет с Тигнари, держась за руку, будто забывая о мире вокруг. Эи и Аякс увлечённо спорят о том, кто сегодня болел громче, пока Нахида на их плечах полусонно зевает. А уже вечером все снова собираются в одном знакомом месте — в небольшом, почти домашнем кафе на окраине города. Именно сюда когда-то Ризли водил их всех, ещё тогда, когда мечты были хрупкими, а победы — такими далёкими. Кафе почти не изменилось: деревянные столы, приглушённый свет, запах кофе и свежей выпечки в воздухе. За большим столом собирается вся компания. Кто-то смеётся, кто-то рассказывает байки о том, как сегодня промахнулся на стрельбе, кто-то пересматривает фото на телефоне. Венти сидит рядом с Сяо, положив голову ему на плечо. Фремине осторожно держит за руку Лорана, иногда бросая на него такие нежные взгляды, что трудно не заметить. Сайно тихо переговаривается с Тигнари. Фурина кормит своих дочерей оладьями, а Лави ловит каждую их крошку. Скарамучча облокачивается на Альбедо, лениво мотая ногой под столом. Эи и Аякс подпевают музыке из колонок, а Нахида, наконец, засыпает на руках Эи, подложив под щёку маленький плюшевый мячик. Лини, сняв капюшон и маску только здесь, среди своих, сидит рядом с Ризли, крепко сжимая его руку под столом, словно боясь отпустить этот миг. Кадзуха и Хэйдзо не смогли приехать на гонку, но наблюдали за всем через онлайн трансляцию. Они сейчас тоже здесь, за столом, со своей командой и друзьями. — Тренер! — Венти поднимает руку вверх. — У меня тост. За прекрасного тебя, вернувшего любовь к биатлону и научившего нас «успешному успеху»! — А я тоже скажу! — Хэйдзо поднимает бокал с шампанским, вскочив рядом с Кадзухой. — За самого шикарного тренера на этом свете! За нашего второго, а у кого-то единственного, отца! — За то, как он заботится о всех нас и как отдает себя каждому! — Фурина поднимает чашку чая. — За то, что всегда мог с нами посмеяться, позлиться и поддержать! — Сайно тоже поднимает свой напиток. Ризли смотрит на них всех с улыбкой и чувствует, как в глазах чуть скапливается влага. — За то, что наш тренер самый понимающий и самый заботливый, — Сяо с легкой улыбкой поднимает стакан с соком, а потом оборачивается на визг. Ху Тао мчится вперед с букетом цветов. Следом за ней идет Гань Юй - она недавно вступила в женскую команду к Ризли, идя по стопам старших. Шень Хэ осталась дома вместе с матерью, которые смотрели весь забег онлайн и уже успели позвонить Сяо с радостными поздравлениями. — Ой… — под смех компании, Сяо почти получается цветами по лицу от того, с какой силой его обнимает сестра. — А я то думал куда вам так резко понадобилось уйти после наших соревнований, — бубнит. — Спасибо… — Мой самый лучший брат! — гордо заявляет девушка, уже усаживаясь за стол. — Кхм, я продолжу, — Альбедо поднимает бокал. — За тебя, тренер. За то, что больше десяти лет ты вытирал наши сопли, поддерживал, наставлял и направлял. Сегодняшняя победа - это твоя заслуга. Кому как, а мне ты отец. Считаю, что именно ты меня практически воспитал. Скажу от всех: мы вас любим, тренер. — Очень любим, — Кадзуха улыбнулся. — Спасибо, что вы у нас есть. — За самого лучшего мужика на свете! — Лини тянет бокал. Звон посуды, а потом зал наполнился общением, гулом голосов и восторженным обсуждением прошедшей гонки. — А теперь выскажусь я, мои родные, — Ризли поднимается, погладив Лини по плечу. — Я люблю каждого из вас одинаково и каждого из вас по особенному. Вы действительно мои дети и моя гордость, малыши. Вы у меня все самые лучшие. Лучшие из лучших. Я восхищаюсь каждым вашим достижением и всегда поддержу абсолютно в любой ситуации. И помните это всегда. Вряд ли кто-то посмеет со мной спорить, верно? — Спорить? Если только Лини, и если вы наденете костюмы грибов, — хихикнул Сайно. — А, вот это было хорошо, — Альбедо кивает. — Матра, делаешь успехи. — Никто в здравом уме не будет спорить с мужиком «два-на-два», тренер, — Тао смеётся. — Хоть и таким горячим. — Прости, Тао, меня уже заняли. И Альбедо заняли. Что ж тебе делать то остается? — Ризли усмехается. — А…? — Гань Юй неуверенно смотрит на сестру, а потом на брата. — Таочка? — А у меня Аяка есть! Да, Ая? — Тао… — девушка прикрывает лицо ладонью. — Так и думала, — Линетт кивает. — Тренер такой цветник вокруг себя собрал, — Кадзуха улыбнулся. — Нравится Вам девичья команда? — Конечно. Только, иногда я их боюсь. Девочки у нас ведь такие громкие, — усмехается Ризли. — Одна Фурина чего стоит, — Лави кивает. — Так я не страшная! — Я ещё помню ту пощечину, — шепчет Сайно, смеясь. — И это было вполне заслужено, — Аяка улыбнулась. — Фуриночка у нас женщина-огонь. Так и нужно за своего мужика, конечно. — Ой, Ая… Ну… Ну да, вспылила! — Заслужено, я сама нарвалась. Гадостей наговорила. Была не права. — Забыли уже давно, ну чего ты? — Фурина тянется к подруге и обнимает ее за плечи. — В порядке всё! И за тебя я сейчас рада! — Кхм, — Венти чуть хлопает Сяо по колену. — Скажешь? — Да, — он прочищает горло, привлекая внимание друзей, и поднимается, чуть нервно взяв Венти за руку. Парень делает глубокий вдох, медленно обводит взглядом всех собравшихся здесь, задерживаясь на каждом, и останавливается на Ризли. — Мне кажется, что попав в команду к Вам… к тебе, тренер, я выиграл самый счастливый билет в своей жизни. Будто иначе было бы всё совсем не так. Я обрел не просто крепкую и долгую дружбу, но целую семью. Еще одну семью, — Сяо сжимает руку Венти. — Здесь мы учились не только биатлону. Ризли помогал нам и в учебе, и в жизни. Во всем. Наш отец воспитал нас. Дал нам абсолютно все, что дают отцы своим детям, да? — он обводит взглядом друзей. В горле поднимается ком и Сяо сильнее сжимает руку Венти, пока каждый здесь слушает его с замиранием сердца. — Здесь у каждого из нас воспитывался характер, сила воли. Мы всегда знали, что всегда будет кто-то, кто поддержит, если что-то было страшно рассказать маме или сёстрам. Всегда бежали к Ризли. Сколько наших взлетов и падений, сколько слез и улыбок было именно с ним? Очень много. Я безумно дорожу и безумно рад, что я оказался здесь. Так я нашел и Венти… Ризли, ты самый лучший. Как отец и как тренер. Спасибо тебе за всё… — голос Сяо дрогнул. — Нас… Нас с Венти позвали в олимпийскую сборную, — он улыбается, чувствуя на щеках теплые слезы. — И мы согласны. Мои мечты сбываются, Ризли. — Сегодня после гонки, — дополняет Венти со слабой улыбкой. — Тренер, вы воспитали олимпийских чемпионов. А мы точно будем чемпионами. Я у Вас не так долго, но… всё, что вы сделали для нас с братом - это стоит большего, чем любые тренировки. Я бесконечно благодарен за это. Вот… Да, мы согласились стать частью олимпийской сборной. Со вздохом Ризли поднимается. Он чувствует светлую грусть, что больше не он будет тренировать этих людей. Но знает, что сделал все, что мог. Дал абсолютно все и больше, что мог. Мужчина подходит к Сяо и Венти и обнимает их обоих. Гладит по затылкам и спинам, улыбаясь. — Ну и чего ты слезы льешь, Сяо? Вы же всегда хотели туда и продолжили свой путь так, как мечтали. — Но… Грустно уходить… Это все твоя заслуга, тренер, — бубнит Сяо, обняв мужчину за пояс. — Не только моя. Наша общая, малыши. Не плачь, Сяо. Я вами очень горжусь. А остальные, если захотят, будут вас догонять. Будете приходить и показывать им мастер-классы? — улыбается, прикрывая глаза. — Конечно! Большой спорт - это очень много времени, постоянные тренировки и вообще… — Венти тоже обнимает мужчину за пояс. — Но мы обязательно будем находить время, чтобы приходить к вам. — Птенцы вырастают и улетают из гнезда, — Альбедо шмыгнул носом. — И ты туда же? — Ризли переводит взгляд на парня. — Вы такие молодцы… — Лоран улыбнулся, наблюдая за братом. — Я вас всех люблю, детишки. И всегда буду гордиться, мои маленькие чемпионы, — Ризли только крепче обнимает парней. — Мы уже большие! — Хэйдзо утыкается Кадзухе в плечо. — Для меня вы всегда маленькими будете. — Посмотрим в будущем на тебя и твоих птенцов, — улыбнулся Лини, обращаясь к Альбедо. — Сегодня они тебя облепили сразу после гонки. Милашки. — Ага, а некоторые уже почти ростом с меня, — Альбедо смеётся. — Детишки. Ризли, и как ты вообще держишься? — Он не держится, — Лини усмехнулся, кивнув на стекающую по щеке мужчины слезу. — Давайте совместное фото! — Фурина вскочила. Девушка вытягивает руку с телефоном, стараясь захватить всех. Лави, держа своих дочек на руках, тихонько баюкает их, а сам светится от счастья. Фремине и Лоран сидят рядом — плечо к плечу, почти невидимое прикосновение, но в их взглядах столько нежности, что становится тепло на душе. Сяо и Венти смеются, обняв тренера, Венти выглядит почти сияющим, а Сяо еле-еле сдерживает слёзы. Альбедо легко касается плеча Скарамуччи — незаметный жест, полный смысла. Скарамучча пытается выглядеть невозмутимо, но улыбка всё-таки растягивает его губы. Сайно и Тигнари сидят рядышком, их руки переплетаются под столом. Эи чуть склоняется к спящей на её руках Нахиде, а Аякс, не скрывая гордости, смотрит на них обеих. Лини обнимает сестру и косится на стоящего Ризли — волосы чуть взъерошены, на щеках алый румянец, а в глазах — свет. Кадзуха и Хэйдзо обнимаются, прильнув друг к другу. Девочки же устроились все вместе. Фурина тянет вперёд руку как можно дальше: — Все готовы? Улыбаемся! — смеётся она. — На счёт три! Один… два… три! В этот короткий миг всё замирает. Все улыбаются — по-настоящему, от сердца. Не для камеры, не для показухи — для себя. Для того, чтобы сохранить в памяти этот день, эту любовь, эту веру друг в друга. Вспышка телефона ярко озаряет их лица на долю секунды — и потом гаснет, оставляя после себя только фотографию в памяти устройства и этот невероятно тёплый момент в их сердцах. Они смотрят друг на друга, смеются, кто-то шутит, кто-то хлопает соседа по плечу. Кто-то поправляет на плече спящую Нахиду. Кто-то тихо прижимается к любимому. Кто-то просто улыбается, ничего не говоря. И в этом кафе, среди запаха горячего шоколада и мягкого уюта, среди любимых голосов и тихого детского смеха, каждый из них понимает: они дома.