Глава 1
3 ноября 2024 г., 19:00
Дни высадки в Нормандии Тэхён вспоминает с неохотой. Чёрно-белые, как кино, проведённые в тревоге ожидания. Солёный ветер в лицо, ледяные брызги, его собственную непоколебимость. И тесноту их катера. Как сводило желудок, как он блевал за борт. И каким — растерзанным, выпотрошенным — их встретил пляж. Будто в насмешку названный словом, что звучит как шёпот бескрайней прерии, как весь Средний Запад. Омаха. Город, куда в бытность мальчишкой его часто возил отец. Пляж — первое настоящее поле боя, которое видел ещё совсем неопытный, пусть и закалённый в учениях 134-й полк, родом из Небраски.
С неохотой. Как они маршировали вверх по холму, мимо разрушенного 116-м немецкого дота. И как — сидя в кузове грузовика смотрели вдаль — на оставшееся позади кладбище. Новое, в один миг ставшее домом сотням и тысячам американских мальчишек: солдатам, офицерам. Всем освободившим — для них — побережья Франции.
Но в особенности, о том, как пообещал себе, будто не останется в Европе вот так — навсегда. Ещё до первой атаки, первой шрапнели. Не нюхавши пороха. В день Д+30.
К его чести, Тэхён никогда особенно не верил в свои слова; обещал много, пылко и горячо. Что найдёт деньги на лечение мамы, что закончит колледж, что очередной безнадёжно раненный непременно вновь встанет на ноги… И что он сам вернётся домой живым — единственное обещание, которое сдержал. Ужасно гадкое, трусливое, но единственное. Что ж, кто тогда мог знать, что он, бывший трус с задатками тактика, в конце концов — станет ответственен за роту Чарли?
До армии Тэхён не бывал в море, потому о путешествиях на корабле у него однобокое — безрадостное представление. Однако, в этот раз — многое иначе. Тэхён понимает, едва встаёт на трап, но почему-то до конца в это не верит. На этот раз он с трудом перекрикивает гомон, все без исключения шутят, смеются. Заводят разговоры ни о чём. Так знакомо и так чуждо.
Каждому солдату на гигантском лайнере не терпится вдохнуть свободы Америки. После сырости окопов, тесноты трюмов, всё что нужно всякому из них — наконец, очутиться дома, обнять семью, мать, детей. Вернуться к жене, невесте, может, просто к подружке, чья фотография носилась в каске, к кому писались слёзные письма — Тэхён прочёл их все — он знает, о чем говорит. Прогуляться по барам — первым делом, быть может, закончить колледж, найти стоящую работу — уже в перспективе. Словом, влиться в прежнюю — гражданскую жизнь, так это зовётся. И только об этом Тэхён слышит — все пять дней, что они проводят в море. Он соврет, если скажет, что сам не желает этого.
Впрочем, он не думает, что воздух на родине сильно отличается от европейского — в нём лишь чуть меньше гари и копоти. Тревоги. Но, похоже, сам того не зная — контрабандой — Тэхён провез запас их с собой. В карманах, в лёгких.
А теперь ждёт — что его поймают. Или ещё чего — сам не знает точно. Ночью едва глаза смыкает, беспокойно ворочается — мешает уснуть рядовому Фостеру на койке под ним, а днём — на взводе — не находит себе места. Все его задачи, цели, как солдата, как первого сержанта роты забыты где-то в Европе. Там же, под Ганновером — где наверняка лежит теперь его зажигалка. А может, и где-то ещё. Он много чего потерял. И, вопреки сложившемуся о нём мнению, во многом не уверен.
Скука ожидания жрёт всех, так что настроение Тэхёна не остаётся без внимания. Лейтенант Нельсон любезно одалживает Тэхёну книгу, и он послушно коротает с ней время, пусть уже и читал её в Штатах. Книга не дурна, так что причин отказаться нет.
С подачи сержанта Норти, Тэхён отвечает на предложение солдат сыграть в карты — всего партию. Все знают, что он не играет, рядовой Расселл снисходительно обещает поддаться, и своё обещание, надо сказать держит, как и многие солдаты, страшно гордые, что им удалось подбить Тэхёна на игру. Но скоро выясняется, что в этом из толка разве что забава.
Как и прежде, больше Тэхён не играет — смеётся, что его репутация и гордость серьёзно подорваны, а жалованья не осталось. Он знает, что плох. И дело вовсе не в том, что сержант О’Доннелл мухлюет.
За горизонтом появляются первые, ещё туманные очертания города, когда сержанты Чак Норти и Фрэнк Ричардсон, наконец выталкивают Тэхёна на палубу. Его уши и щёки горят. Он спотыкается на ровном месте, едва ли не сшибая с ног незнакомого лейтенанта, слышит смешки и подначки второго взвода вслед, помнит, что должен поддерживать авторитет первого сержанта, но вести себя позволяет. Извиняется, после бранится — для вида. На самом деле, им простительно.
Волны мягко бьют о борт. Тихие и спокойные, воды Атлантики не идут ни в какое сравнение с буйным июльским Ла-Маншем. У Тэхёна морская болезнь, но он знает точно, что не качка виновата в том, как кружится мир у него перед глазами. Ему просто не нравится открытая вода. Вот и всё. Так Тэхён говорит сержанту Ричардсону. Тот идёт позади, всё подгоняет и, должно быть, уже не слышит.
Это невозможно, но на палубе, одной из двенадцати на Куин Мэри будто собралась вся дивизия разом. Солдат так много, они стоят так тесно, что Тэхёну нечем дышать. Он уговаривает себя смотреть под ноги, лишь изредка поглядывает на спину Чака, чтобы не потерять в толпе. Но взгляд то и дело поднимается, пробегает по форме, сине-белым крестам Санта-Фе на плечах военных, выше — проверяет, не блеснёт ли где металл. Всё чисто. После — ищет своих.
Это просто. Тэхён сразу замечает капитана Хантера в отдалении — рядом с другими офицерами батальона, далее группку рядовых из недавнего пополнения, и, конечно, младших офицеров во главе с лейтенантом Рикером — ближе. Чак направляется не к ним.
Мимо рядовых из 137-го Канзасского, они протискиваются к самому борту. Капрал Холл и рядовой Фостер из первого взвода здесь громко спорят — на этот раз, кажется, о том, была ли Ингрид Бергман лучше в «Касабланке» или в «Газовом свете», но увидев сержантов — неожиданно притихают и, толкаясь, уступают место. Тэхён благодарит их рассеяно, скользит взглядом по улыбчивым лицам.
— Как у вас дела? — Вырывается дежурное.
— О, лучше всех, сержант.
— Не жалуемся. Спроси лучше у Эрни — вот уж кому не сладко.
Тэхён кивает. Строго говоря, иного и не ждёт. Он задумывается о своём, когда Джонни Холл наклоняется к Чаку, так что и не замечает, когда его товарищи присоединяются к спору. Слышит только вульгарные смешки и присвист.
Погода портится — морской ветер безжалостно треплет волосы, сильно отросшие за месяцы их пребывания во Франции. На Нью-Йорк опущена дымка, верхушки небоскрёбов теряются в ней. А над головами, совсем низко, кружат чайки. Тэхён хочет послушать их крики — в Калифорнии они всегда успокаивали его.
В возбуждённом гуле солдат чайки не слышны.
Он смотрит на волны, затем на Нью-Йорк. Ветер отрезвляет невесёлые мысли. Тэхён непредвзят: город правда красив. Прекрасна и она — статуя, медная Свобода, отчего-то как и всё здесь в сотни раз краше, чем казалось раньше — в их прошлый «визит». Таково общее мнение.
А Тэхён вот помнит, как его восхищали башни и небоскрёбы тогда, весь он — исполинский живой Нью-Йорк. Но придать себе и сотую долю того чувства не может. Сквозь дымку Тэхён видит — насколько город опасен. И он не дурак, он всё понимает.
Кроме того, почему сержант Норти тихо смеётся. И почему подталкивает его — Тэхёна, слегка в здоровое плечо. Видимо, спросил о чём-то, ждёт. А он не уверен, до сих пор ли речь о кино, хотя и чувствует, что поддержать беседу должен. Тэхён подгоняет мысли, вспоминая, как смотрел «Газовый свет» со своим взводом ещё в Британии. Это тот, что с Бингом Кросби, или…
На ум ничего дельного не приходит. И вместо ответа Тэхён лезет в карман за портсигаром.
— Чёрт возьми, Тэ, бросай уже кокетку строить, — шутливо ворчит на него Чак из-за сигареты. — Нет, я, конечно, страшно рад, что начальник Ким опоздал на корабль, но, ребятам вон — уже не по себе от этого затишья.
— Не слушай его, босс, — возражает капрал Фостер, — нас всё устраивает.
— Ещё как!
Чак от них отмахивается, непринуждённо выдыхая дым. Наверняка, ему представляется, что он неуловим и непредсказуем, но Тэхёну не приходится догадывается, к чему идёт разговор. Тэхён его — начинающегося снова и снова, бессмысленного — уже неделю, как всячески избегает. И понимание это, видимо, отражается на лице.
— Ты пойми, — тут же поправляется Чак в образовавшейся тишине, — я же не жалуюсь. Если б не твоя твердолобость, мы бы и до Франции не добрались. В худшем случае, скажи же, док?
Тэхён стреляет взглядом во Фрэнка, но тот как и остальные, впрочем, не реагирует. Дик Фостер вдруг вспоминает анекдот про стариков в баре: все прислушиваются. Тэхён им благодарен. Он вертит портсигар — помятый, потрепанный временем, кое-где перепачканный землёй и камуфляжным кремом, и на Чака не смотрит.
— …Но я вот как думаю: пора бы и достать голову из задницы. Или где она там у тебя припрятана? Ума не приложу! Сыграем свадьбу, ты пока поживёшь в городе, а там, глядишь, найдём и тебе в Джерси подружку. Только не кривись так.
— Когда это я кривился? — удивляется Тэхён.
Отчего-то выходит резче, чем он рассчитывает. И Чак, предсказуемо, за это тутже цепляется:
— Господи, да что за штучка эта Лиззи, что ты так по ней убиваешься?
— Тебе не надоело?
— Думаешь, Ханна отпустит меня в Небраску? Хоть на пару деньков-то, а?
Тэхён закатывает глаза.
— Да девчонка у него дома, десятку ставлю! — говорит Фрэнк. — А может и та Лиззи привет передала: вот он и ходит загадочный. Сам же сказал.
— Ради бога… — говорит Тэхён только: много чего хочет сказать, не решается. — Придурки вы оба.
— Да нет же, обозлился и решил расстроить мою свадьбу, — решает Чак со знанием дела. — И я очень ценю этот твой жест, но не вечно же мне в девственниках ходить…
— Дев… что? — дразнит Фрэнк. — Она у тебя хоть была когда-то?
— В конец мозги отшибло, — подсказывает Тэхён. — Или та фройлен по голове стукнула.
— Всё, что было в Европе, остаётся в Европе.
Фрэнк драматично вздыхает.
— Нет, ну тут даже я бессилен. Этот уже по восьмой.
— Остряк.
Сигарет осталось мало, но Тэхён не возражает, когда Фрэнк выхватывает одну — взамен, тот даёт прикурить. Он прячет портсигар и делает затяжку, удерживая дым так долго, как только может.
Какое-то время они молчат. Чак весел, но Тэхён безошибочно считывает его взгляд на себе — глубокий, как эта самая Атлантика и удивительно серьёзный, будто они снова в бою, а на кону жизни всего его отделения, а то и взвода. И говорит он как-то устало, протяжно, тоном, которого Тэхён от него, кажется, прежде не слышал.
Тэхён знает, насколько его ответ Чаку важен, но дать его не готов. Дело не в свадьбе, которой тот все отшучивается. Для Тэхёна — быть шафером на свадьбе друга — честь, он уже думает над словами, что произнесёт в тот день. Дело не в Лиззи Коллинз — девчонке, которую Тэхён, честно говоря, и вовсе не знал. Дело в работе. В Небраске. В нём самом.
— А я вот думаю, в колледж пойти, — говорит капрал Холл. — Слышал, там много юбок — найду себе хорошенькую, вот с такими сиськами. Что скажете?
Фрэнк удивлённо присвистывает.
— Неплохой план, — говорит Чак.
— Очень даже.
— Говорят, в Гарварде рады тупицам, вроде тебя.
— Иди к чёрту, Дик.
— Да ладно тебе. Колледж — это даже круто. А я вот вернусь на почту. Надеру задницу грёбанному Фрэдди Миллигану, — с мечтательной улыбкой тянет Фостер, и наклоняется, едва ли не наполовину переваливаясь за борт, чтобы лучше видеть Тэхёна. — Что думаешь, босс?
— Надеюсь на тебя, — заверяет тот.
— А потом как женюсь…
И всё равно Тэхёну совсем не нравится открытое пространство — в тесной каюте, ему спокойнее. Даже когда немцы наконец разгромлены, Япония капитулировала, а они — бойцы 35-й дивизии направлялись в порт Нью-Йорка — спустя тринадцать месяцев в Европе под пулями.
***
В Кэмп-Килмер они надолго не задерживаются — всему полку дают отпуска на месяц. Тэхён проводит в Нью-Йорке три долгих дня — сидит в номере отеля — на третьем этаже с единственным окошком и выбирается лишь выпивать с младшими офицерами роты. Он пробует гулять по широким улицам, смотреть, изучать, но дальше двухста ярдов от отеля один так и не отходит. Чак же рад познакомить их с местным колоритом — так у него именуются бары. И они, наконец, отмечают победу. Как положено. Тэхён даже веселится со всеми, впервые с момента их отбытия из Франции. Вспоминает, рассказывает забавные истории, свои и услышанные на Куин Мэри — от парней из роты Дог. Это две пинты пива расслабляют его, но все же не настолько, чтобы мириться с чрезмерным вниманием к себе. Тэхён даже не в форме, но к нему все равно без конца подходят: благодарят и пожимают руку, кокетливо прячут глаза и намекают на танец — в общем-то, как и ко всем им. Девушка в клетчатом розовом платье, имени которой Тэхён не запомнил, миловидная и лёгкая — сама приглашает его танцевать, Чак улыбается и ободряюще похлопывает Тэхёна по плечу… Они почти не говорят, делают круг по танцполу под звучный голос Синатры из потрескивающего патефона и больше не видятся, к его счастью. Тэхён не хочет повторения той абсурдной истории, которую и сейчас не преминут вспомнить за выпивкой его товарищи, он бы с удовольствием остался за их столиком в углу зала. А потом Тэхён садится на поезд — до Небраски.
