Поговорим?

      Обессиленный Сандей ничего не мог сделать, кроме как закричать. Его заключение забрало у него немало сил, пока он ждал суда, ведь о его благополучии клан Люцерн вообще не заботился. Даже напротив, некоторые представители, заходящие к нему «по важному делу», как они говорили на вопрос о цели визита, чего только не пытались с ним сделать.        Противное ощущение от веселящих веществ, что пичкали ему эти твари, до сих пор пробирает до дрожи при одном лишь воспоминании. Разум покидает тело, оставляя тело на потеху публике. Становится так хорошо, будто сейчас он ребёнок, переживающий свои лучшие годы детства, давно этой радости он не чувствовал, но всё равно пытался схватиться за остатки разума.        Сладость на языке от алкоголя, коим каждый день поили его насильно, пытаясь вызвать зависимость, всё ещё ощущалась. Одно и то же время. Ежедневно. Эти слова «Ты уже готов умолять о своём любимом напитке? Как же вы довели себя до зависимости глава Дубов? Вот поэтому этот момент перехода власти Люцернам был предрешён». В их довольное лицо хотелось ударить, растерзать, уничтожить их и эти гадкие слова. Неужели он так плохо управлял Пенаконией? Ведь он всегда думал, что страданиями одного человека возможно достичь счастья всех остальных. Кто был несчастлив и в чём он ошибся?        Их гадкий смех врезался в уши, раздражая даже сильнее, чем множество чужих рук, гуляющих по его телу без препятствия в виде одежды. Хотелось оглохнуть. Эти грязные руки касались его безгрешного тела, стремясь удовлетворить собственное сексуальное желание. Кто же сможет устоять перед искушением сделать грязным ангела? Не каждый день на Пенаконии видишь людей с такой необычной внешностью.        Сил уже давно не было. Конечно, глава Люцерн сделает вид, что ничего не знает. Чертов лжец. Его репутации это бы сильно повредило. А ведь его даже отмыли и привели в порядок, для встречи с той женщиной из КММ, неужели все верят, что эти твари способны обращаться к нему, как к человеку? Сандей уже и сам переставал верить, что он человек. Уже хотелось просто умереть, всё, что давали, принимать без сопротивления и просто позволить угаснуть последнему огоньку жизни в себе.        Но сейчас он может сказать, что сдаться не готов, вопреки своим мыслям. Не когда его перекинули через плечо и куда-то тащат, а у него плывёт в глазах от внезапных сильных прыжков и бега. Он кричит - всё, что он может сделать, ведь даже лишён способности видеть. У всех Люцерн было одно правило: «не снимать с него цепи». Поэтому сейчас это могло значить только то, что его ведут насмерть. Он кричит, а тело слабо, вырываться сил нет.  – Отпусти меня! Я даю тебе несколько секунд! Ты знаешь, что я могу…! – Сандей ничего не мог ему сделать, в таком то состоянии, все понимали, что он слаб. Но голос замолк не из-за неспособности найти нужных слов, а из-за того, что его с силой бросили на что-то не очень мягкое, но что не оставило сильной боли при падении туда. Кто-то навис сверху, а все его грубые действия показывали ярость. Особенно руки, которые опустились совсем рядом с его головой, заставляя зажмуриться, думая что сейчас его ударят по лицу. – Что?! Что ты можешь?! – Сандей поморщился от удара, а после открыл глаза, напрягаясь, чтобы сфокусировать взгляд, на что ему понадобилось не мало усилий. Тот, кто стоял перед ним, был никто иной, как Галлахер собственной персоной. Глаза горели от гнева, а выражение злости пугало, видно его терпение уже иссякло. Когда тот встретил удивлённый взгляд Сандея, то сразу смягчился и стёр весь гнев со своего лица, говоря даже как-то ласково, – тебя так просто не отпустят, поэтому мне приходится бежать, не привлекай к себе много внимания, птенчик. Тут тебя никто не сдаст, увидев, что ты со мной, но лишнее внимание нам ни к чему, да и здесь нельзя оставаться. – После этих слов, он помог сесть, чтобы занять другому более удобную позу на его спине. Теперь чужая голова, покоящаяся на плече Галлахера, щекотала крылышками лицо, но это было не приятное ощущение. Крылышки были твёрдые от засохшей на них крови, что слепила пёрышки между собой, сами перья были взъерошены, и грубыми кончиками касались щеки, царапая её. Хотя бы они были невредимы. Видимо Люцерны не так глупы, чтобы оставлять видимые травмы на их особом заключённом. Галлахер выдохнул с облегчением и подхватил другого покрепче, когда как тот уже отключился то ли из-за головной боли и трясок, то ли из-за недавнего употребления алкоголя.

***

      Пробуждение сопровождалось лишь болью во всём теле. Но было трудно игнорировать чужое присутствие. Грубые на ощупь пальцы так приятно перебирали и очищали каждое пёрышко. Владелец хмурился и вздыхал, когда очередное отпадало и приземлялось на пол. На прикроватной тумбе стоял пакет, в который и забросили ещё одно отпавшее перо. Перья были перемешаны с кровью, которая хорошо виднелась даже на чёрных. Сандей прикрыл глаза, впервые за долгое время он чувствовал чужие прикосновения, которые не стремились навредить ему. Ласковые пальцы обводили каждое пёрышко, осторожно соскребали с них смешавшуюся грязь и кровь, зарывались в уже чистую часть перьев, а чужое дыхание щекотало, при приближении для осмотра. Было приятно, даже ощущение боли спадало. Он молился, чтобы это был не сон, и он не оказался снова в заключении. – Не хочу тебя расстраивать, но прятаться в грёзах уже не получится. Открой глаза, птенчик, – Галлахер закончил с половиной черного крыла и обратил внимание на расслабленный взгляд золотых глаз, что начали следить за его движениями. Слишком сильно дёрнул и на пол летит чёрное перо, которое пихают к другим, а тёплые пальцы массируют то место, откуда вырвалось перо, – бедная птичка, как бы всех перьев не лишиться, – руки опустили крыло, которое безвольно упало на кровать, а крылатый всё так же не двигался. Лишь глаза осматривали Галлахера, – ну же, скажи что-нибудь. – руки опустились на волосы, перебирая их, а тот ластился к чужим рукам.        Он был так похож на выброшенного из гнезда раненного птенца, который готов просить о помощи первого попавшегося человека, что Галл просто не мог отказать ему в ласке. Он просто обнял того, а тот был не против, хотя обнять в ответ всё таки не потрудился. Голова опять нашла место на чужом плече. Неужели этот человек всегда был таким? Хотелось издать смешок, однако ситуация не позволяла полностью расслабиться. – Поговори со мной, – требует Галлахер, а после игнорирования повторяет это со строгостью, отделяя каждое слово. – Поговори. Со. Мной. Скажи хоть что-то. – И вот Сандей уже открывает рот, но ни звука из него не вырывается. Галл вспоминает о том, что тот уже делал точно так же недавно, открывал рот бесцельно, как рыба в воде. Это заставляет отодвинуться и в шоке посмотреть на человека напротив. На лице того нет ни эмоции, он не волнуется на счёт этого, он просто уже хочет отдохнуть.       Он спит. Просто спит, с равнодушием ко всей ситуации. А Галл не спит. Сидит на полу у чужой кровати, как послушная собака. Голова опущена на руки, а зубы плотно сжаты. Мозг пытался осознать ситуацию. Неужели он и вправду не может говорить? А самое главное, это из-за Галлахера? Из-за той вспышки агрессии, которая произошла неосознанно? Он ведь просто хотел помочь, всё не должно было обернуться так. Чужое равнодушие так пугает. Это его вина, и он сжимает зубы. Хочет закричать, но чужой сон тревожить не станет, лучше оторвать себе язык.