Карвин

Она каждый раз намеренно садится как можно дальше, избегает его в коридорах или уходит из комнаты сразу же, если им предстоит остаться наедине. Но не сегодня. В этот раз Лунет решила задержаться и, боже, это так смешно. Она изредка косится на него, будто вновь застала его в объятиях какой-то девицы или, чего хуже, в объятиях своей личной служанки. Можно подумать, она ожидает, что он вот-вот вскочит, пролив вино, которое пил до этого, но не ради чего-то конкретного, а просто для потехи, чтоб напугать её, посеять вокруг хаос и привлечь к себе внимание, что, в целом, не было далёким от правды. Карвин же смотрит на нее прямо, бесстыдно, честно. Он прекрасно знает, как многих нервирует этот взгляд, даже её, пример терпения и благодетели. Или, может быть, её выводит из себя то, как он стучит ногтями по подлокотнику кресла, в котором сидит напротив неё. Он в целом готов поклясться, что её раздражает само его существование и это вызывает у него необъяснимое чувство удовлетворения. Ему нравится, как она сторонится его, будто в глубине души не просто осуждает его характер и поведение, а боится его. На языке уже перекатывается буквами ехидный вопрос, о том, что может она ещё ждёт, что однажды он сделает что-то жуткое, непростительное, например явится перед ней, с руками по локоть в крови и чьей-то головой на золотой тарелке. Но заговорить сейчас — значит проиграть, уступить ей, а это было бы слишком скучно и совсем не в его духе. Лунет должна сдаться первой, ему просто хочется посмотреть, какой предел у её святого терпения. Если присмотреться, то можно заметить, что её рука уже слегка дрожит, выдавая внутреннюю нервозность, и стежки вышивки получаются кривыми, из-за чего ей приходится начинать заново, тихо, раздражённо вздыхая. Небось, платок с голубями вышивает. Или что там положено верным и покорным жёнам? Лебеди? Карвин чуть склоняет голову, чтоб лучше присмотреться к узору, но взгляд невольно цепляется за тонкие женские пальцы. Было бы крайне славно, если бы она сейчас укололась. — Ты не мог бы... — она слегка морщит свой красивый нос, будто ей противна сама необходимость о чем-то кого-то просить. — Не мог бы что? — невинно скалится Карвин, нарочно наклонившись ближе, воодушевленный тем, что всё же нарушил её покой. Он видит как Лунет борется с желанием сказать очевидное, что было бы непростительной неучтивостью, на которую она не могла пойти в силу своего характера. Такая правильная и светлая, и где только брат её нашёл? Похитил из какого-то монастыря? — Не рассматривать меня, — всё же просит она, вновь опустив взгляд к вышивке. Карвин цокает языком, покачав головой и шире растягивая в улыбке губы. Кто-то, он не помнит кто, кажется, некий граф, сказал, что подобная манера улыбаться делает его похожим на голодного зверя. На того, кто, обнажая зубы в улыбке, даёт понять, что ими же может и разорвёт чужое податливое горло, если представится такая возможность. Карвину это сравнение показалось весьма лестным и забавным, ведь нет ничего лучше, чем разговоры о нём, особенно с людьми, которые могли сказать ему в лицо то, что действительно думали. — Если ты не любишь, чтоб тебя рассматривали, тогда тебе не стоило становиться королевой, сестра. От такого обращения Лунет вздрогнула, как от пощёчины, сильнее сжав губы, но так и не одарив его новым взглядом, показывая всё свое пренебрежение к его словам и присутствию в целом. О, её отношение заставляло его кровь кипеть в лучшем из возможных смыслов, ведь оно значило что-то интересное, что-то, с чем можно было повеселиться. Это вызывало у Карвина желание сказать что-то колкое, совершенно дьявольское, лишь бы вывести её на эмоции, заставить сорваться и сказать, что она действительно о нём думает. В этой светловолосой голове должны же быть не только молитвы, детские сказки, да скучные правила хорошего тона, вбитые в подкорку сознания. Нет, в мыслях она должна быть честной, откровенной, может даже жестокой, ведь именно такой ей и надо быть, чтоб выжить в их семье. Именно такой она, скорее всего, и есть, в глубине души, потому что святых их род не терпит, отторгает, проклятье проглотило бы её, как его мать, будь она в действительности той невинной овцой, какой пытается казаться. — Или ты боишься, что я увижу что-то, в чём ты не хочешь сознаться? — игриво почти мурлычит он, склонив голову на подставленную руку. Она наконец-то переводит на него взгляд. Злой, холодный и совершенно не заинтересованный. Другой бы не выдержал и отвернулся, промычав извинения, но Карвину хочется лишь рассмеяться. Невинные так не смотрят, кому как не ему это знать. Если брат и нашёл её в монастыре, то стоит задуматься, кого же он там, на самом деле, спас. — Мне скрывать нечего, — спокойно, обманчиво-безразлично отвечает она, теперь удерживая его взгляд также открыто, как он её. — А тебе? Он еле сдерживается, чтоб не сказать то, что могло подтвердить и её догадки, правду, и лишь прячет довольную ухмылку в бокале с вином, осушая его одним глотком. — Ты ведь знаешь ответ, — произносит он, скучающе разглядывая дно бокала, давая Лунет время прийти к собственным выводам, а после вновь растягивает губы в улыбке, из-за чего на щеках появляются ямочки. Смотри, сестра, я безобиден. — Я ничего не скрываю от семьи.