Ангел-хранитель

      Акутагава чуть не сходит с ума в ту минуту, когда узнаёт, что Дазай после очередной вылазки на миссию попал в больницу, и лежит в ней без сознания уже несколько часов.              Мори сообщает ему по телефону эту ужасную новость, и первые секунды Акутагава не может поверить, что происходящее — не дурной сон. Но проходит ещё одно мгновение, и Акутагава спохватывается, вылетает из дома и несётся прямиком на Базу Портовой Мафии, чтобы проведать Дазая и узнать о его состоянии всё.              Чёрный плащ развевается за его сгорбленной спиной и порывы безудержного весеннего ветра подгоняют его, пока он, не жалея сил, бежит навстречу своему кошмару. Он вне себя от всепоглощающего ужаса, пока мчится в лазарет, и одна плохая мысль за другой проносится в его голове диким табуном.              Что, если ранение оказалось настолько сильным, что Дазай так и не сможет выкарабкаться?..              Как он будет жить, если Дазай сдастся во власть смерти, и так и не выздоровеет?..              И почему он, чёрт возьми, решил, что позволить Дазаю в одиночку идти на сложную миссию — хороший тон?..              И когда Акутагава всё же добегает до лазарета, он чуть ли не хватает врачей за шкирку, и криком заставляет их сообщить все факты и раскрыть перед ним все карты. Но они и без лишних угроз с его стороны и так говорят всё, что полагается: боевое ранение в грудную клетку, состояние средней тяжести, и Дазай пока что находится без сознания.              Врачи обещают ему, что Дазай скоро поправится, и Акутагава очень надеется, что они не соврали. Если это не так, то они очень сильно пожалеют о том, что ему солгали.              А сам Акутагава в любом случае со своей стороны сделает всё, чтобы Дазай как можно скорее поправился.              Увидев страшное бешенство и безудержное нетерпение Акутагавы, врачи милостиво ему разрешают ненадолго зайти к Дазаю в палату. И Акутагава, несмотря на всю свою кипучую ярость, оказывается искренне им благодарен.              И тогда он с замиранием сердца заходит в стерильную палату, пропахшую бинтами и лекарствами, и пугающий писк приборов его почти что оглушает. Он не находит сил перевести взгляд на Дазая, потому что боится, что увиденное его испугает.              Он смотрит лишь на тщательно вымытый пол, залитый солнечным светом, на недавно купленные приборы, в которых едва заметно его отражение, на белую мебель, обработанную антисептиком, — куда угодно, но только не на Дазая.              И пока он собирается с духом, он не может не думать о том, как вообще Дазай умудрился получить ранение, ведь тот всегда рассудителен и неимоверно силён? Но потом запоздало осознаёт — возможно, он таким образом пытался покончить с собой.              И от этого осознания ему становится ещё более горько и страшно, — от того, что он не властен повлиять на Дазая, и убедить его в том, что его существование здесь не напрасно.              Акутагаве так больно за него, и ему так жаль, что он не может ничего поделать ни со своей, ни с его болью. Он постоянно ощущает своё отвратительное бессилие, и ему ужасно тошно от того, что он и правда настолько слаб, что не может справиться ни со своим, ни с чужим горем.              Его встревоженное сердце разрывается от того, что он ни для кого не может стать опорой, потому что сам давным-давно потерял и себя, и под своими ногами — её.              Взволнованная душа Акутагавы беспокоится за Дазая до безумия, и он не может вынести и мысли, что Дазаю стало хуже именно из-за его отсутствия. Ведь если бы он оказался на одной миссии с ним, он бы сумел защитить его и загородить от чужих пуль.              Акутагава беспомощно вязнет в ужасающем чувстве вины, оно накрывает его с головой и вызывает совсем предосудительные мысли. Ему хочется повторить путь Дазая, потому что жить с таким тяжёлым грузом на душе просто невыносимо.              Но сам Дазай за такие желания его бы не похвалил, поэтому Акутагава отгоняет их огромным усилием.              Самое главное, что Дазай до сих пор, — к великому счастью, огромному облегчению и безграничной радости Акутагавы, — был жив, и именно на этом он старается фокусироваться.              В конце концов, он всё же поднимает глаза, напряжённо всматривается в Дазая, замечает, что на первый взгляд с ним всё в порядке, и лишь после этого облегчённо выдыхает. Тот расслабленно лежит в больничной кровати, до плеч прикрытый белоснежным одеялом, и его прекрасное и бледное лицо, тронутое ласковым солнцем, кажется умиротворённым и спокойным, — таким, каким прежде никогда не бывало.              Оно не обезображено надменной ухмылкой и нахмуренными бровями, и опущенные веки Дазая скрывают тяжёлый взгляд, полный невыносимого горя. Его мягкие губы не растянуты в гримасе глубинной печали, а их уголки не опущены вниз от душевной боли.              Сердце Акутагавы сжимается от щемящей нежности, стоит ему завидеть Дазая, исполненного величественного покоя. Но знать, чем именно вызвано такое безмятежное спокойствие — ему ужасно горько.              Дазая не терзают привычные думы о смысле и смерти, и в нём, — таком, — так много света, что Акутагаве больно на него смотреть. Дазай всегда казался Акутагаве безумно красивым, но сейчас он понимает, что тот не просто красивый, а пленительный и обворожительный, совсем как солнечный апрель.              Дазай выглядит таким беззащитным и уязвимым в этой холодной палате, что Акутагаве хочется крепко его обнять и своим теплом его отогреть. Акутагава никогда не видел никого прекраснее на этом свете, и он знает, что будет любить Дазая до скончания своих веков и даже после его смерти.              И тогда Акутагава понимает, что даже если он не сумел спасти его сейчас, разве это означало, что так будет продолжаться вечно? Акутагава осознаёт, что нет смысла горевать о том, что он сейчас не смог уберечь Дазая от мыслей о упокоении, ведь у него впереди было ещё множество дней, когда он сможет проявить своё участие и нежность.              Он приложит все усилия, чтобы Дазай сначала поправился, а затем — позабыл о смерти.              Он поставит себе цель.              И после принятого решения безудержный страх за Дазая соскальзывает с его обеспокоенного сердца, совсем как весенний снег с подоконника, и он вмиг осознает, что на такого восхитительного Дазая нельзя просто так стоять и глазеть. Он не может позволить себе упустить, возможно, единственный момент, когда ему удастся прикоснуться к Дазаю не только ласковым взглядом, но и своими отчаянными губами.              Акутагава медленно подходит к аккуратно застеленной кровати и застывает перед ней в нерешительности. Всё же он опасается, что вся его сомнительная затея сорвётся, Дазай в ужасе проснётся, с неприкрытым отвращением скинет его с себя, с силой оттолкнёт и тут же его изобьёт. Но он был готов пойти на риск, ведь он совершенно точно того стоил.              В конце концов, он, преодолевая робость, всё же садится на больничную постель, которая прогибается под его весом и скрипит на всю комнату, и, стараясь не обращать на это никакого внимания, начинает действовать.              Акутагава упирается кулаками в мягкую постель и подбирается к Дазаю поближе, стараясь не задевать ни одной частью тела его раненую грудь. Он нависает над умиротворённым лицом Дазая, случайно мажет по нему своей длинной чёрной прядью, и восхищённо всматривается в него пару секунд.              Акутагава нежно убирает тёмные пряди с аккуратного лба Дазая, осторожно берёт в свои трясущиеся от волнения руки его очаровательное лицо, блаженно прикрывает глаза и решительно целует его мягкие губы. Он запутывается пальцами в его шелковистых тёмных волосах, разметавшихся по подушке, гладит их бесконечно, вкладывая в бережные прикосновения все свои тёплые чувства.              Он в сладостном упоении мнёт его припухшие губы, безудержно ласкает их и беззастенчиво оставляет на них свои вязкие слюни. Он задыхается от удовольствия и покрывает каждый миллиметр его бледно-розовых губ своими несдержанными, требовательными поцелуями. Он улыбается прямо в любимые влажные губы, открыто наслаждается долгожданным поцелуем, и уже совершенно не заботится о том, что Дазай может очнуться.              Ресницы Дазая мелко трепещут, а он сам — дышит чуть чаще, но так и не приходит в сознание, и Акутагава бесконечно этому радуется, совсем как дитя, дождавшееся праздника. Его горячее сердце бешено бьётся и погибает от восторга, его тонкие пальцы едва заметно подрагивают от невыносимой нежности, а он сам сходит с ума от того, что ему впервые за столько лет безумно хорошо.              Он любовно гладит его по впалым щекам и монгольским скулам, невесомыми прикосновениями проходится по вытянутому овалу лица и острому подбородку. Пьянящие губы Дазая пахнут терпким виски, а он сам — больничными лекарствами, и это сумасшедшее сочетание даёт Акутагаве в голову.              Он чувствует и горький запах табака, впитавшийся в чужую кожу, и немало удивляется этому, ведь, как он думал, Дазай не курит. Но потом запоздало осознаёт — это такой аромат парфюма.              И тогда Акутагава, уже ничего не страшась, впивается в его губы ещё более страстным поцелуем, он беззастенчиво делает его ещё развязнее, сильнее и глубже. Он, ничуть не стыдясь, даёт волю своим чувствам, не боясь, что о нём что-то там подумают.              Он не может спасти Дазая и убедить его в том, что его любят, и поэтому он хочет хотя бы таким образом дать ему нежность, которую тот не может от него принять и не примет в ближайшем будущем.              Он не может рассеять мысли Дазая о смерти, но он знает одно, — что постарается сделать всё, чтобы эти страшные мысли посещали его светлую голову как можно реже. Он будет ему самым лучшим учеником, самым верным другом, он сделает всё, чтобы Дазай поверил, что он здесь нужен.              Акутагава знает, что Дазай никогда ни одним жестом не покажет, что ему больно, и никогда не пожалуется и не попросит о помощи, но Акутагаве не нужно быть ясновидящим, чтобы всё понять и без лишних слов. Он будет делать всё, чтобы ему стало лучше, не обращая никакого внимания на его притворную улыбку и не покупаясь на откровенную ложь, — он не будет смиренно ждать того, что тот в один день возьмёт и умрёт.              Акутагава никогда не сможет показать Дазаю, как прекрасна эта жизнь, потому что он сам её такой не видел, не видит, и, наверное, уже никогда не увидит. Но он может попробовать заставить Дазая обратить внимание на её светлые стороны и заметить в ней что-то хорошее, и хотя бы своими поступками попытаться убедить в том, что ему не нужно себя ненавидеть и лишать себя жизни.              Он выкинет отовсюду все лезвия, ножи и бритвы, скупит все бечёвки в магазинах поблизости, станет оттаскивать его от проезжающих поездов за шкирку и будет сопровождать его на каждой миссии. Он станет его ангелом-хранителем.              Совсем как Дазай однажды стал его спасителем…              Если тот больше не сможет сам лететь, он усадит его на свою спину, скажет держаться за крылья, и проведёт его таким образом по жизни. Пускай Дазай навсегда останется для него солнцем, которое никогда не будет ему светить, главное, что он сам будет для него источником света. Акутагаве самому от этого будет теплее.              Он станет для него поддержкой, которой не смог стал для себя стать сам, он попытается именно так, вместе с Дазаем, заодно исцелить и самого себя. И пускай сейчас Дазай лишь ранил его и убивал, он всё равно хотел, чтобы тот жил и здравствовал, потому что не мог забыть о том, как тот однажды его спас.              Акутагава будет благодарен ему за это до самой своей смерти, и сделает всё, чтобы Дазай остался на этой планете. И он просто любит Дазая до бесконечности, и поэтому ни за что не хочет его потерять.              Акутагава будет оберегать его от всего на свете, и в первую очередь — от самого себя, он будет защищать его от дурной молвы и чужих пуль в заряжённых магазинах. Он всегда закроет его тело своим, он всегда подаст ему свою руку, он всегда будет стараться обрадовать его и развеять его смертельную скуку, даже если Дазай будет настойчиво его убеждать, что ему это — не нужно.              Он прекрасно знает, что Дазай будет против, ведь тот совершенно точно не любит чувствовать себя слабым и беспомощным, но Акутагава сделает всё, чтобы Дазай даже не заметил подвоха. Он уже столько лет является его учеником, что давным-давно заучил все хитрые методы и эффективные приёмы.              Он сделает всё, чтобы они сработали.              Акутагава без сожаления уничтожит всех тех, кто посмеет повысить на Дазая голос, испортить ему настроение и плюнуть ему в душу. Он без промедления поглотит Расёмоном всех обладателей неодобрительных взглядов и наставленных на Дазая оружий.              Акутагава даёт обещание, что больше никогда не позволит ни миру, ни другим людям ранить его сущность.       Акутагава будет упорно стараться вытаскивать его из глубокой ямы, и, если у него в конце концов не получится — он просто спустится в неё и сядет рядом с Дазаем, чтобы тому было не так одиноко и грустно.              Пускай Акутагава не в силах рассеять его тьму, но он всегда может побыть его солнцем. Пускай Акутагава не может заставить его свернуть с опасной и скользкой дорожки, но он всегда может быть рядом и держать его за руку, чтобы тот не упал и не поскользнулся.              Акутагава шепчет Дазаю те самые три слова прямо в безвольные губы, которые он раньше всегда говорил только про себя и вполголоса. Но сейчас ему стесняться нечего, ведь его пылкое признание, как и прежде, останется неслышимым эхом, — не более.              Пускай их первый и последний поцелуй будет именно таким, Акутагава и так осознаёт, что большего и не заслуживает, и не заслужит даже через долгие годы.              Акутагава и так понимает, что любить Дазая он может только так — скрытно и украдкой. Но этого достаточно Акутагаве, чтобы испытывать неописуемое счастье, когда ему всё-таки удаётся проявить свои чувства в реальности.              Пускай у него нет ни единого шанса быть с Дазаем, он всё равно всегда будет с ним рядом.              Пускай он никогда не сможет касаться Дазая постоянно, он согласен и на то, чтобы всю жизнь ласкать его лишь своими влюблёнными глазами.              Пускай Дазай никогда не узнает, что Акутагава его целовал, ему достаточно и того, что только он об этом знал.              Спустя несколько волшебных минут Акутагава нехотя отрывается от его притягательных губ, и в ту же секунду ясно понимает, что он будет хранить это светлое воспоминание о незабываемом поцелуе в своём покорённом сердце целую вечность.              Как и желание оберегать Дазая, заботиться о нём, и проявлять к нему чуткость и нежность. В Акутагаве так много любви к нему, что он не может просто взять и позволить ей исчезнуть.              Акутагава чувствует, что его время на посещение вышло, и поэтому торопливо поправляет подушку и слегка помятое одеяло, чтобы Дазаю было удобнее лежать, а затем медленно встаёт с кровати.              Он видит в отражении медицинского прибора своё счастливое лицо, в котором теперь намного меньше страха и боли, и от созерцания его встревоженная душа Акутагавы становится куда спокойнее. Тёплый луч солнца падает на панель прибора и слепит своим ярким светом Акутагаву, но тот совсем не против быть ослеплённым.              Ослеплённым такой любовью…              Он напоследок обводит обворожительное лицо Дазая своим ласковым взглядом, и, тихо прикрыв дверь, против своей воли покидает больничную палату.              Он прекрасно понимает, что очень скоро вернётся и попробует поцеловать его снова.              Разве он может поступить по-другому?..