Заполучить её в свою собственность

Гермиона. Он заманил меня в Хогварст только ради того, чтобы заполучить меня в свою собственность. Почему—то я всю жизнь, начиная с первых курсов, не давала ему покоя. Мне даже казалось, что он получал какое-то извращенное удовольствие, доводя меня до ручки. Когда я врезала ему по лицу, а я помню — свой ужас, налетевший на меня, когда я поняла, что «я — ударила — человека», и плевать, что это был Малфой, и тогда он — радовался. Так вот, в тот момент, когда я отдернула руку и взглянула на него, в его глазах промелькнуло… удовлетворение. Что-то в моем отношении к нему начало меняться на седьмом курсе, когда однажды Плакса Миртл рассказала мне, как он разговаривал со своим отражением в ее туалете. — Не помню, о чем он говорил, что-то вроде: «это мой долг, ради моей семьи», — задумчиво вещала Миртл, раскачиваясь на цепочке сливного бочка. И я впервые задумалась о том, что за гадким поведением мог скрываться не только испорченный характер, но и — любовь к своим родным: забота о матери, тревога за отца, который выбрал тот путь, что выбрал.… Но Драко — не выбирал — он просто заботился о родных! Всё это мелькает перед моими глазами, пока он тащит меня за руку — за собой, по запутанному лабиринту подземелий, подальше от Снейпа. И я готова идти куда угодно, лишь бы подальше от мастера зелий, вчера зажавшего меня в углу своего кабинета и пообещавшего, что мне от него не убежать, так как идти мне — некуда. И вот теперь Малфой тащит меня за руку за собой, и я иду, а минуту назад он поцеловал меня в кабинете. Голова и душа — в полнейшем разладе, мне действительно некуда идти, и, если я покину Хогвартс, то окажусь на улице. Без денег. Без работы. Без помощи. А мне — пришлось бы это сделать, иначе — не избежать нападения Снейпа. И я иду за Малфоем, человеком, который изводил меня, человеком, которого я била, человеком, которого жалела. Человеком, который меня поцеловал. Рывок трансгрессии, пальцы его руки крепко переплетены с моими. Не услышала места назначения. Мне — все равно. Подальше от Снейпа, пока этого — достаточно. — Ты будешь жить здесь, — когда я прихожу в себя, Малфой стоит у окна, спиной ко мне и говорит, четко выговаривая слова, — не пытайся уйти. Дом и сад — зачарованы, ты не сможешь трансгрессировать, только — со мной. Он повернулся, посмотрел на меня. На лице — маска отстраненной невозмутимости. Я облизнула пересохшие губы, в горле возник комок.- Зачем? — Что? — Он опустил ресницы, я больше не видела выражение его глаз, подошел к столу, взял и стал вертеть в пальцах какую-то безделушку. — Ты согласился дать мне работу преподавателя в Хогвартсе. В первый же день Снейп напугал меня до обморока, и вот я — здесь. Я поежилась и плотнее запахнула жакет. — Зачем я тебе здесь? Он поднял глаза, в их серой глубине промелькнуло что-то, как в северном море — рябь, и — скрылось. — Потому что я такой гад, и мне нравится доставать и мучить тебя, разве не так? — Мне показалось, или в голосе его звучала горечь? Я встала и подошла к нему, он отступил. Что, опять ждет, что я его ударю? — Драко, — я протянула руку, он отпрянул быстро, как от гадюки… — Не надо называть меня по имени — так! — отчеканил он. При этом лицо его искривилось, как от боли. — Драко, — я встала перед ним, мне не было страшно, он пытался отвернуться, я взяла его лицо в ладони, — посмотри на меня. Пожалуйста. — На этих словах он поднял на меня глаза. — Зачем? — я не отпускала его взгляд. — Я тебя люблю, вот «зачем», — устало откликнулся он. Мне нужно было заполучить тебя, пусть — на таких условиях, пусть ты меня ненавидишь, — он горько усмехнулся, — я привык. Но мне надо, чтобы ты была рядом. Иначе я просто с ума схожу. Он раздраженно дернул головой, высвобождаясь из моих ладоней. — Я не истеричная барышня, — рявкнул он, и, развернувшись, саданул кулаком по полке с книгами. Прижался лбом к корешкам фолиантов, — я просто больше не могу, — его голос упал до шепота. Малфой, признающийся в слабости — небывалое зрелище. Но это меня не заботило. Я уже давно знала, что он — больше, чем смазливый пакостный хорек. Он — хороший сын, это я понимала давно, теперь знала и то, что он — живой человек, с чувствами, с неуверенностью в себе, точнее — с уверенностью, что его невозможно полюбить. Я подошла к нему и погладила ладонью по спине, он замер, как будто опасаясь. Чего? Истерики, удара? Я опустила руку, взяла его левую ладонь в свою. Погладила кончиками пальцев сбитые костяшки, подняла и поцеловала это материальное свидетельство его любви, его живых эмоций, его живой души. Он вздрогнул всем телом, как от удара электрического тока, я потянула его за руку и заставила повернуться ко мне. — Драко Малфой, — я положила руки ему на плечи, поднялась на цыпочки, все-таки он гораздо выше меня, и заглянула ему в глаза, — тебе не надо было устраивать таких сложных ситуаций, чтобы, как ты говоришь, «заполучить меня». — Я останусь — с тобой здесь. Я не буду пытаться уйти. Я буду здесь — с тобой, столько, сколько ты захочешь, — он дернулся, попытавшись что-то сказать, я накрыла его губы ладонью. Он промолчал. Я наклонила его лицо к себе, и — легко поцеловала в губы. — Ах, — он вздохнул, аккуратно обнял меня и притянул к себе. Медленно, глядя во все глаза, как на сбывшуюся мечту, которая не должна была исполниться по определению. — Гермиона? — шепнул неуверенно, — неужели…. — Правда, — я смотрела на него, понимая, что учувствовал Грей, подплывая под алыми парусами, когда на него глядела Ассоль. — Я не хочу больше от тебя бегать или спорить с тобой, — я поцеловала его подбородок, — или — бить тебя, — он усмехнулся неуверенно-счастливой улыбкой. — Я просто собираюсь жить с тобой долго и счастливо, и родить тебе троих детей. На этих словах он закружил меня по комнате, а я подумала, что все сделала правильно. Мечты должны сбываться, а тем более — мечты Драко Малфоя, истинного аристократа, выросшего без любви, но с большим чувством долга по отношению к семье. Я хочу сделать его счастливым. Драко. Я наблюдал за ней на зельях, у нас часто были сдвоенные уроки, она смешно закусывала кончик пера, когда думала над формулой или ингредиентами. Я следил за ней и Поттером с Уизли в Хогсмите, меня буквально трясло от ревности, когда кто-нибудь из них обнимал ее или брал за руку. Кульминацией моего психоза можно считать случай, когда она и Уизли вдвоем рассматривали визжащую хижину. — Что, присматриваете дом для будущей семьи? — выплюнул, и тут же понял — идиот! — направляю ее внимание на рыжего недоноска. Уизли вызверился, я же — смотрел только на нее. Она выглядела — удивленной, но вовсе не обиженной. Еще минута такого взгляда и я бухнусь на колени со словами: «Прости!» Поттер, как ни странно, спас ситуацию, напав со своими снежками на Кребба с Гойлом. Я отвернулся от Гермионы. Это дало силы — отойти. Главное — не смотреть. Хотелось, как дикому варвару, подскочить, схватить её в охапку и унести в свою пещеру. Когда-нибудь так и будет, успокаивал я себя. Я, вообще, слишком часто делал гадости в ее присутствии. Все началось с того вечера, когда она мне врезала за то, что заложил гиппогрифа Хагрида. Я и сам был не рад, не думал, что все так обернется, не хотел, чтобы зверь пострадал, собирался просто позлить Гермиону. В тот вечер я схлопотал от нее хук справа, увидел в ее глазах ужас и сожаление, и понял, что негативное внимание — это тоже внимание. С тех пор я и доводил ее, потому—что, пусть что угодно: ненависть, злость, оскорбления, только — не пустой равнодушный взгляд. Что-то изменилось к окончанию седьмого курса. Я пытался починить исчезательный шкаф, и сам боялся того, что смогу это сделать. Я был должен — ради родных. А еще я боялся за нее — она была маглорожденной, и чем все может закончиться, если мой план удастся — я думать боялся. Потом события закрутились, всё изменилось, была война. Мы победили. Кто — мы? Я — жив, и я директор Хогвартса, Снейп — преподаватель защиты от темных искусств, она — в бегах — одинокая маглорожденная, вне закона. Реддл — мертв, но всегда найдутся психи, которые восхитятся идеями Слизерина о чистоте крови. Я нашел ее, она сидела без работы, подослал сову, предлагая место преподавателя. А когда она явилась, уговорил Снейпа напугать ее, чтобы она, не сопротивляясь, последовала за мной. И вот, мы — в зачарованном доме. Без меня ей — не выйти. Я говорю ей об этом, рассматривая пейзаж за окном — заснеженные Альпы, мы в Австрии. Повернуться к ней — нет сил, кажется, стоит только взглянуть на нее, и я отведу ее, куда прикажет. — Зачем? — слышу голос. Она не боится, это понятно по ее тону. Испытывая облегчение, поворачиваюсь. — Что? — отхожу к столу, — только не смотреть! — Зачем я здесь? Поднимаю глаза, смотрю на нее и отвечаю, как под сывороткой правды, — потому что люблю тебя и не могу без тебя жить. — Это — правда лишь отчасти, и, произнесенная вслух, звучит так банально. Как передать ей свои ощущения, что я точно знаю, что она вошла в комнату, даже если стою спиной к входу, что от ее запаха у меня сладко кружится голова, а от ее прикосновений меня трясет, как от разряда тока. Что, когда ее долго нет рядом, у меня нет сил — ни на что, хоть ложись и помирай. Как всё это выразить в словах, чтобы она поняла? Со злостью бью кулаком о книжную полку. Стеллажи старые, крепкие, дуб, во всю стену и во весь рост — им хуже не будет. Чувствую боль в руке, это немного отвлекает. Прижимаюсь разгоряченным лбом к прохладным корешкам старых фолиантов. Я не слышу шагов, а потому замираю, как кролик в свете фар, когда ее рука ложится мне на плечо. Скользит по спине ласковым, успокаивающим жестом. Она жалеет меня?! Меня — маньяка, уволокшего ее в свою «пещеру». Я вспоминаю мальчишеские мечты и, мне кажется, сейчас зайдусь в приступе смеха сквозь слезы. «Истерик!», — ору мысленно на себя. В этот момент она берет мою покалеченную руку в свои ладони, и — целует. Я вздрагиваю — целует и баюкает руку урода, похитившего ее. Она святая или сумасшедшая? Я поворачиваюсь к ней, но смотреть на нее — выше моих сил. Хочется опуститься на колени, обнять ее за ноги, уткнуться головой в живот и умолять ее не бросать меня. Она берет мое лицо в ладони и заставляет смотреть ей в глаза — в них нет злости, или испуга, в них плещется что-то… только не жалость, мысленно взмолился я, я не перенесу! А она говорит, — я здесь, с тобой, я никуда не уйду, — а потом тянет меня к себе, я склоняюсь, и она нежно целует меня в губы. Это настолько нереально и не может быть, что я обнимаю ее за талию, каждую секунду ожидая, что она — оттолкнет меня, или — зазвонит будильник и всё это окажется сном. — Ты останешься? Сама, по доброй воле? — хочется добавить мне, но я сдерживаюсь. Она останется: как друг, как пленница… пока достаточно просто того, что я смогу ее видеть, говорить с ней. Если хочет — пусть даже бьет, мелькает мысль, только пусть — останется. Она смотрит на меня с затаенной нежностью, улыбается вдруг так безмятежно и широко, словно всё сейчас решила. — Я не уйду, я останусь с тобой здесь, и мы будем жить долго и счастливо, и у нас будут дети. Я замираю. Дети… Я раньше не задумывался о них. Даже ее присутствие в моей жизни было за гранью реальности, а дети — ее, наши — это уж слишком крутой подарок небес. Я представил кудрявую девочку с карими глазами и двух сорванцов, и дал себе обещание, что никогда мои дети не будут воспитываться как аристократы — среди правил, ограничений, этикета и жесткого чувства долга. У них будет счастливое детство с котами, драными джинсами от лазанья по заборам, и — с родителями, которые любят друг друга.